Вот еще рассказ – на этот раз из первоисточника. Офицер, занимавший ответственную должность в полку Петрова. Бывший его командир в своих воспоминаниях отзывается об этом своем подчиненном с большой похвалой. Фамилии не назову. По своему облику очень культурный, молодой (конечно, в то время) человек. Как-то он мне откровенно рассказывал об украинском походе.
– Знаете, все-таки страшно подумать – я своей рукой расстрелял больше шестидесяти человек… Иначе нельзя, но утомляет это… И вообще, как подумаешь, как мало людей дерется ради идеи. А сволочи всякой… Прямо лучше не говорить…
Некоторая доля садизма, по крайней мере морального, и у него была. По рассказам подчиненных, очень любивших молодого храброго кавалериста, он нередко здоровался с пленными большевиками по-своему:
– Здорово, покойник!
Несмотря на это, X. все-таки не садист и никак не дикарь по натуре. Он был и в Галлиполи. К большому удивлению однополчан, выписал себе из Константинополя сачок и целые дни пропадал в горах, собирая бабочек. Опять приходится ссылаться на Жозефа де-Местра. В его мистических фразах очень много знания если не войны, то людей на войне. Стоит еще отметить, что натиевцы, по-видимому, первые изобрели порку шомполами.
Таким образом, «Рабiтнича Газета» все-таки, мне кажется, много ближе к истине, чем Петров. Однако командир гордиенковцев тоже отчасти прав. От моего друга князя В. Д. Волконского, служившего «гайдамаком» в третьей сотне полка, и от других знаю, что полковник Петров, судя по всему, отличный и духовно очень гибкий начальник, действительно старался всеми силами внедрить в своих подчиненных утраченное за время революции чувство законности[151] и придать гражданской, по существу, войне более регулярные формы.
– Он вообще не любил лавочки…
«Лавочка» пока еще, кажется, не попала в словарь. Должна туда попасть. Этим именем обозначалось в годы Гражданской войны всякое настроение, безобразие, беззаконие. От невыдачи вовремя ужина до систематических самочинных убийств. Наличие доброй воли в борьбе с лавочкой я не отрицаю ни у автора «Спомин», ни у других командиров украинских частей. Беда только в том, что эта борьба мало к чему приводила. Командир полка создавал необычайно усовершенствованный военно-полевой суд, а в том же городке вольноопределяющийся убивал пленную сестру милосердия, об этом знали многие и все дружно молчали. Осуждать Петрова в этом отношении не приходится. Я сам на маленьком своем опыте, о котором речь впереди, в полной мере ощутил, как трудно было в 1918 г. создавать что-нибудь похожее на законность и относительный порядок даже в гораздо более спокойных условиях, чем обстановка военного похода. Речь не об этом. Я хотел только показать, что украинцы не имеют ровно никакого права приписывать себе некую особую чистоту военных нравов, которой у них и в помине не было.
Проделав Гражданскую войну, ставишь вопрос не об украинцах и «россиянах», а о силе зверского начала в человеческой природе вообще, но рассуждения по этому поводу уже выходят из пределов темы моих воспоминаний.
Остается сказать об общем впечатлении от украинских частей и их боевой работы. Несмотря на ряд жестоких подробностей, я вспоминаю с добрым чувством о натиевских полках. Было в них много молодого увлечения, бесстрашия, веры в победу. Типичные добровольческие части начала Гражданской войны. Шли, правда, как авангард мощных германских дивизий, но за то и вся сила большевицкого огня обрушивалась на них. И сейчас даже, через пятнадцать лет, я, когда начинаю вспоминать о мартовских днях в Лубнах, слышу молодые голоса, распевающие песнь Запорожской дивизии:
В моем послужном списке значится, что я состоял в запасе армии со 2 марта по 17 сентября 1918 г. Формально это так – украинская военная служба в Добровольческой армии не засчитывалась. Официально я на ней вообще не был. В приказах по военному министерству Украинской Народной Республики и Украинской Державы (гетманской) моя фамилия нигде не значится. Тем не менее я служил, получал жалованье, по совести говоря, много и упорно работал, носил украинскую форму, участвовал в операциях против повстанцев. В 1918 г. и не такие вещи были возможны… Вот об этой неофициальной военной службе, продолжавшейся целых пять месяцев, я и хочу теперь рассказать.
