Була то найманська збиранина всякого типу, несвiдомого та пiвсiдомого iломонту, з великою домiшкою розгуканоi офiцорнi, яка но хотiла йти до нiяких вiйськових регулярних чи напiв регулярних формувань, побоюючись, що там ix вiзьмуть у руки та пiшлють проти ворога краще озброэного як безборонне соло. Було й чимало шибайголiв звихноних вiйною, та всяких iших пройдисаiетe»[160]. «Шибайголi» и «пройдисвiе» действительно были – почти исключительно в плохо дисциплинированной конной сотне, но все же, когда читаешь исторические материалы, подобные запискам бывшего начальника Украинского Генерального штаба (при Петлюре), становится жаль будущих историков. Нелегко им будет докопаться до правды…
Всего в Курине в лучшее время его существования состояло более трехсот человек. Огромное большинство из них фактически несло службу. Только немногие, записавшись, почти не являлись на занятия (таких звали шутя «почетными козаками») и постепенно были исключены.
Отряд в окончательном виде состоял из штаба, трех пеших сотен, конной сотни, взвода конной артиллерии, команды пулеметчиков (4 пулемета), команды связи и нестроевой команды. Таким образом, он являлся соединением из трех родов оружия и мог самостоятельно вести бой, Вооружен и снаряжен Куринь был отлично. Все необходимое удалось в изобилии получить из Киевского арсенала. Вряд ли бы немцы, с самого начала относившиеся по существу недоброжелательно к созданию на Украине самостоятельной силы, разрешили выдачу пушек, пулеметов и всевозможного снаряжения, если бы знали точно, для кого оно предназначается. Однако офицеры, командированные в Киев, сумели представить дело так, что оружие необходимо для запасных частей дивизии Натиева (эту последнюю германское командование терпело как более или менее необходимое зло). В Лубнах же с местными германскими военными установились с самого начала отличные отношения, и почти до самого конца существования Куриня они не чинили нам препятствий. Словом, уже в первых числах апреля мы получили два новых полевых орудия обр. 1902 г. с запасными частями, два зарядных ящика, около тысячи снарядов, насколько помню, шесть тяжелых и несколько легких пулеметов, несколько сот винтовок и карабинов, шашки, седла, артиллерийскую амуницию, пулеметные двуколки, походные кухни, богатое телефонное имущество, и в этом отношении мы находились в на редкость благоприятных для добровольческой части условиях. Каждого вновь поступившего козака можно было сейчас же одеть в новое отличное…
В отношении имущества, повторяю, мы были в полной мере обеспечены и могли бы легко развернуться в более крупное соединение[161].
Много хуже обстояло дело с деньгами. Дело в том, что официально при уездном коменданте полагалась лишь «охоронна сотня» – человек восемьдесят, самое большее, по штату. На них и отпускалось денежное довольствие. Фактически же вместо сотни был создан отряд в триста штыков и сабель при двух орудиях. Средств, отпускаемых на «охоронну сотню», естественно, не могло хватить на содержание многочисленных людей и лошадей. Чтобы как-нибудь свести концы с концами, хозяйственной части Куриня приходилось пускаться на всевозможные ухищрения. Жалованье было установлено самое минимальное – гораздо ниже, чем в частях Натиева. «Козак» (независимо от того, был он в прошлом офицером, солдатом или вообще еще не служил) получал всего сорок рублей, да и то выдачи постоянно задерживались. Однако экономии было недостаточно. Одно время довольно крупные суммы ссужал (по существу, жертвовал) Куриню один местный сахарозаводчик. Приходилось идти и на еще более экстраординарные меры. Несколько раз хозяйственная часть продавала с аукциона разные предметы санитарного имущества, переданные нам расформировавшимися госпиталями в количестве, далеко превышающем потребности Куриня. Наконец, одно время (после гетманского переворота) Куринь субсидировала партия хлеборобов, установившая с этой целью самообложение своих членов. При всем этом добывание денег, необходимых для существования отряда, было за все время его существования самой трудной задачей для нашего штаба.
