— Парализовало нашего Кобу, так врачи говорят. Нас пока к нему не пускают. Сейчас только Надя с ним в палате находится вместе с доктором и медсестрой. А нам сказали обождать.
Я повесил свои пальто и шляпу на рогатую стойку вешалки и хотел уже присесть рядом с Молотовым, но тут из-за двери, ведущей в палату, послышались рыдания, а потом оттуда выскочила Надежда Аллилуева вся в слезах. Снимая с себя в коридоре белый медицинский халат, наброшенный поверх простого черного платья, похожего на траурное, она приговаривала:
— Он меня не узнал! Вы представляете, муж меня больше не узнает!
После чего женщина расплакалась с новой силой. Ворошилов и Молотов встали со своих мест и принялись ее успокаивать. Я же, воспользовавшись ситуацией, помог супруге Сталина освободиться от медицинской одежды и, накинув этот же халат себе на плечи, хоть он и был, конечно, мне мал, решительно двинулся в палату. Дежурный врач попытался преградить мне дорогу на пороге палаты, он хотел, судя по выражению лица, сказать что-то гневное. Но осекся, узнав меня. Это оказался знакомый мне Лев Григорьевич Левин. И он просто отошел в сторону, пробормотав:
— Только, пожалуйста, недолго. Пациенту требуется полный покой.
Сталин, накрытый белой простыней, возлежал на койке в полусидячем положении. Шея его фиксировалась специальным каркасом, а забинтованная голова покоилась не на подушке, а на дугообразном подголовнике. Мне казалось, что поза его крайне неудобная, но врачам, сделавшим пациенту сложные операции, разумеется, было виднее, как лучше располагать простреленную шею и голову с пулей, застрявшей внутри. На стойке висела примитивная инфузионная система, то есть по-простому капельница старинного вида. Она представляла собой большой перевернутый флакон с резиновыми трубками, чередующимися со стеклянными вставками, с регулировочным краником посередине и со здоровенной иглой, воткнутой в вену левой руки. Этот эффективный метод введения лекарств в организм придумали накануне Первой мировой войны иностранцы, но специалисты Кремлевской клиники старались применять все самые передовые методы лечения, которые еще долго не будут массовыми в Советском Союзе.
Лицо вождя имело землистый оттенок. Неподстриженные усы топорщились. Глаза ввалились, но были открыты, хотя смотрели только на потолок. Когда я встал рядом с койкой и окликнул Иосифа Виссарионовича по имени-отчеству, поздоровавшись, генсек даже не перевел взгляд в мою сторону. Он был жив, но лежал настолько неподвижно, словно живой труп. Казалось, что он, действительно, находился на пороге смерти, дышал с трудом, как-то неровно и хрипло. А из уголка чуть приоткрытого рта на марлевый тампон стекала слюна.
Задача мне, как целителю, представлялась весьма нелегкой. Я сам находился не в лучшей физической форме, потому что устал после непрерывного стресса последних суток и тяжелой дороги. Но, поскольку всю дорогу я морально готовил себя к этому моменту, то все-таки решился попробовать облегчить состояние Сталина. Глубоко вдохнув больничный воздух, пропахший лекарствами, я попытался зачерпнуть вместе с ним всю энергию из окружающего пространства, втянув ее в себя из всех доступных источников. И у меня получилось настолько эффективно, что на секунду даже померк желтоватый электрический свет «лампочек Ильича», освещающих палату дополнительно хмурым зимним утром. А люди, окружающие меня, тоже почувствовали нечто необычное.
— Это что, землетрясение? Почему меня сейчас покачнуло? — испугался Молотов, вошедший в палату следом за мной.
— Не знаю. Но у меня тоже внезапно голова закружилась, — вторил ему Ворошилов, вставший рядом.
Дежурный врач Левин и его немолодая медсестра в этот момент как-то странно переглянулись. Я же продолжал свое дело. Вновь почувствовав в себе достаточную целительскую силу, я взял Сталина за правую руку, погнав биоэнергетическую волну из своего организма в его организм.
Ощущение у меня возникло странноватое, словно бы вся та энергия, которую я подкачиваю, не наполняет сосуд с нужной скоростью, а уходит куда-то сквозь прорехи. Как будто пытаешься наполнять дырявую бочку. А дырки, конечно, имелись. И еще какие! Каждая из пуль оставила после себя в теле Сталина серьезные раневые каналы. Хоть врачи и попытались нейтрализовать пагубное воздействие, сшив ткани во время операций, все равно каждое место попадания до сих пор представляло собой серьезную энергетическую дыру, куда, разумеется, устремилась инфекция. И сейчас моя биоэнергетическая подпитка активизировала в организме генсека естественные защитные барьеры.
Со стороны все это выглядело, наверное, очень глупо. Словно бы я пытаюсь здороваться с парализованным человеком за руку. Но, по большому счету, мне в тот момент было наплевать на мнение окружающих. Мне нужен был хоть какой-то видимый результат моих действий. И потому я не отступал до тех пор, пока не заметил, что Сталин перевел взгляд и теперь смотрит прямо на меня.
