О, как жестока и справедлива жизнь. Она не дает мне успокоиться — я слишком быстро забываю все, слишком быстро свыкаюсь и начинаю думать, что вот все уже кончено плохое, впереди будет лучше. Это неплохо — думать так, плохо то, что я от этого становлюсь прежним, похожим на себя, каким я был год назад. И уроки жизни, стало быть, не оказали своего действия. Но жизнь этого не может допустить, и как только я начинаю сворачивать на легкую дорожку ленивой беспечности — меня поджидает новый удар, я начинаю тогда снова думать о том, что далеко еще не все окончено, нет, нет, вам еще придется по-настоящему пострадать и далеко еще не предел испытаний постигнул вас… Вот на полюсе спустили на 4000 метров вниз стальной градусник — и его раздавило водой. Столб воды в 400 атмосфер раздавил градусник. А сколько атмосфер выдержишь ты? Во всяком случае, больше чем теперь. Теперь на тебя еще жмут слегка для пробы и тренировки, как в камере перед высотным полетом. А что если придется испытывать большее? Ты уже готов? И тогда внутренний голос отвечает мне — да, почти готов… почти совсем готов, дай мне только пожить спокойно несколько солнечных дней и ночей, сейчас полнолуние и так приятно отдыхать вечером, смотря прямо в лицо спокойной луны… Тогда мир сходит в душу, тогда становишься готовым ко всему, тогда соседи завидуют твоему оптимизму… Да — все к лучшему! Все к лучшему в этой лучшей из жизней!
24/VI
Риту сняли с поста редактора “Горьковца”. Она лежит и плачет, ей нельзя видеться с нами, чтобы не навлечь подозрений в симпатиях к “врагу советского театра” (заголовок статьи Рейха в “Советском искусстве”. Таким образом у нее нет друзей ни там, ни здесь — она совсем одинока и раздавлена, она не знает, что делать, как жить, и плачет, ничего не понимая в жизненных несправедливостях.
26/VI
Пастернак: “Я понимаю, когда после долгой разлуки человек отворяет дверь и входит в комнату с радостными восклицаниями — А, сколько лет! Как я рад повидать вас снова! Наконец-то!.. Но, что бы вы сказали, если б этот человек через пять минут вышел из комнаты и снова вернулся с тем же восклицанием… и потом опять через десять минут… Я восторгаюсь нашей страной и тем, что в ней происходит. Но нельзя восторгаться через каждые десять минут, нельзя искренне удивляться тому, что уже не удивляет. А меня все время заставляют писать какие-то отклики, находить восторженные слова…”
28/VI
Тетя читала детям “Сон Обломова” — для картинного нравоучения о том, как бессмысленно и тупо жили прежде помещики. Ее слушали внимательно, когда кончила, помолчали, потом один из мальчиков мечтательно сказал: “Ох, мне бы так хоть денек пожить!..”
Ночью арестовали Зазубрина. А вечером перед этим он повстречался мне на прогулке — ехал из Москвы. Остановился, почесал черную бороду, начал рассказывать о планах жизни здесь. Уже купил цыплят, прикуплю еще, зимой будет свежая цыплятина. Корову тоже купил, ничего, хватает молока на семью, а то у меня ведь десять душ, денег нет, а тут нальешь молочка в тарелку, едят и сыты. Огород развел, баню построил отменную, погреб такой, что там на годы запасов можно наставить, скупил боченочки в ларьке из-под творога, буду в них капусту на зиму квасить. Скамейку сделал на обрыве, чтобы по вечерам сидеть и думать, как Лев Толстой… Потом давал советы, как садить и холить огурцы. Продергивать ли? Это как сказать — огурец тепло любит, его можно и потеснее садить, так одни говорят, а другие советуют пореже, чтобы не застилали. Да все равно — продергивать легче, чем реже сажать, там, глядишь, и пропадут какие — мало будет, а на частой посадке — выбрать можно лучшие… Похвалил помидоры моего огорода, сказал, что сам на будущий год думает широкие посадки развести — вот, посадил картошку нынче, чтобы видеть, на каком месте как растет — судя по этому буду на следующий год сажать уже по-разному… Я ведь каждую копейку, что заработаю, несу в хозяйство, много денег вбил уже, сам хожу в чем попало, лишь бы основаться покрепче и зажить так, чтобы ни от кого не зависеть…
И ни в тоне голоса, ни в мыслях — ни тени не было от тревоги за свою судьбу, только раз обмолвился, что неприятно, мол, меня все в друзья к Крючкову записывают, а все знают, что он меня ненавидел… Как может человек жить какой-то напряженной внутренней жизнью, скрытой от всех, и в то же время заботиться о кормушках для цыплят и об осенних посадках яблонь, которые созреют через десять лет.
30/VI
Как только жизнь чуть-чуть отпустит от постоянных мыслей о необходимости жить по-другому, лучше, чище, скромнее — так сразу снова овладевают мысли грязные, мелкие, посторонние…
Процесс перестройки — это совсем не декларация. Конечно, и декларация поднимает дух — говоришь хорошие слова, даешь торжественные обещания, но потом, за первыми днями восторга от собственной внутренней силы начинаются дни нормальной жизни, и снова вылезает старое нутро… Вот чего надо бояться.
