Водка покатилась вниз шариком ледяного огня. Хороша, чертовка! Так-с, что это у нас такое, похожее на германский триколор?
Японец совершенно не аристократически шмыгнул, прикрыл глаза, прислушиваясь к ощущениям. Оценил, потянулся палочками к закуске, разжевал кусочек черт-те знает чего, красно-оранжевого с белым.
— Великолепно! В части напитков русская культура бьет и нашу, и китайскую, и французскую. Но я почтительно напоминаю вам о вашей биографии, Гиниро-сан.
Серебров, кивнул, жуя и освежая в уме одну из давно заготовленных «официальных» версий.
— Что же, если пожелаете… Я родился где-то между Новониколаевском и Иркутском, в вагоне. Точно не известно, мать ехала вместе с отцом на место его службы. Так что с рождения на ходу… Крещен был во время остановки на каком-то полустанке, который никто не помнит.
Поручик кивнул: — Да, это очень символично
— Отец был тяжело ранен, когда вел свою роту в атаку под Мукденом. Немного оправившись, вернулся в Иркутск. У меня родились брат и сестра, но брат умер от скарлатины во младенчестве. Здоровье отца было подорвано ранением, и через полтора года он умер
Японец скорбно опустил глаза.
— Потом все как у всех — денег не хватало, мать давала частные уроки, я начал учился в реальном в Иркутске. Началась Великая война. Я, помнится, все горевал, что без меня немца побьют, хотел накинуть себе возраст и сбежать на фронт. Как же… После того, как наступил треклятый семнадцатый год реальное мое накрылось — заморозились и лопнули трубы, здание пришло в полную непригодность, да и учителя всё: кто сбежал, кто воевать, кого-то под горячую руку расхлопали. Взял меня к себе в депо учеником инженер Степанов. Паровозы я изучал в процессе ремонта, потом автомобили, но опять недолго музыка играла. Я такого бардака разве что в Америке видел… Утром власть одна, к вечеру уже другая, а ночью такая сволочь заправляет, что диву даешься.
Серебров поводил палочками над дощечкой-цветником, решил, закинул в рот что-то бело-розовое с ярко-зелеными полосками. Рыба сырая, аж хрустит и сдобрена японским огненным васаби… Ну да ничего, в Китае вон и лягушками баловался. Прожевал, продолжил:
— Потом в девятнадцатом году имел дурость записаться добровольцем. Били красных, потом бегали от них, потом снова били, потом снова бегали. В основном вдоль железной дороги и немного по тайге. Дослужился аж до зауряд-прапорщика, что неудивительно — у нас и полковники в штыковую ходили. Удалось переправить родных во Владивосток, под ваше, японское крылышко. Потом, как все посыпалось, еле успел отправить их кружным путем в Харбин. Поучаствовал в дэвээровской трагикомедии в двадцать втором. Еле успел сам выскочить и успеть на поезд, потерял родных — снова свиделись только в двадцать третьем в Харбине.
Принесли суп в маленьких чашечках. Курода взял плоскую ложечку, отхлебнул, почмокал, хмыкнул и принялся за свою плошку. Серебров тоже попробовал — ничего, вроде ухи, как ее варят на Гавайях, только жидковата
— Ну а дальше — не слаще. В двадцать шестом, я тогда автомобили чинил в Харбине, «вторая испанка» прибрала всех моих. Схоронил. Сам заболел, думал концы отдам, но не умер. Оклемался, уехал из Харбина в Чанша, там, в немецкой колонии, немного покрутился, вроде начало налаживаться. Как на грех, в Китае в двадцать восьмом началась совсем серьезная заваруха. Снимал я в Чанша комнату у одного немца в доме — помог ему с семьей через Гирин попасть в Советскую Россию, чтобы добраться до Германии, только они тут осели, в Москве, сын уже летчиком стал. Мне напоследок этот немец помог, он замолвил словечко — устроился я механиком в авиаэскадрилью у Чжан Цзолиня, «старого маршала».
В душе все скребло, хотел в Россию вернуться, но как харбинские газеты ни почитаешь… понимаешь, что не вернешься никогда.
От старого маршала меня переманил Клод Шайо, к «Леопардам» в добровольческую эскадрилью, механиком. Я механик, рожа в масле, кажется, что никакой из меня летун. Но там же первый раз в воздух пришлось подняться — стрелком. У папы Клода было правило: летают все, воюют все, деньги делят все.
Серебров разлил по чашечкам водку и поднял ее.
— Раз уж разговор коснулся первого полета, предлагаю тост. За те крылья, что держат нас в небе, за двигатель, что несет нас вперед, за пулеметы, приносящие смерть и славу и тех, кто ждет нас на земле. До дна!
Японец кивал, улыбнулся и забросил водку в рот как заправский русский выпивоха.
— Попробуйте вот это, Гиниро-сан, это очень хорошо гармонирует с водкой… — указывая на что-то, похожее на стопку маленьких, с пятак, блинчиков.
