Увы, можно лишь сожалеть, что Сталин не дал тогда Гитлеру четких доказательств возможности иного – устойчиво мирного – варианта развития отношений России и Германии. А ведь мог, мог в 1941 году реализоваться германо-советский вариант Тильзитского мира между Россией и Францией. В 1806 году первым вопросом Наполеона к Александру I на плоту посреди Немана был: «Из-за чего мы воюем?». В 1941 году Сталин и Гитлер, посмотрев друг другу в глаза, могли спросить друг друга: «Из-за чего мы собираемся воевать?».
Реально вышло иначе, и, возвращаясь в преддверие войны и к мемуарам Хильгера, сообщу, что в мае 1941 года Хильгер имел разговор на тему возможной войны с помощником военного атташе полковником Кребсом – знатоком потенциала России. Хильгер сказал Кребсу, только что возвратившемуся из Германии, что если в слухах о войне есть доля истины, то обязанность военных – объяснить Гитлеру, что война против СССР приведет к крушению рейха. Кребс в ответ пожаловался, что фюрер больше не слушает офицеров Генерального штаба, которые отговаривали его от французской кампании.
Значит, отговаривающие все же были, но, похоже, не тот они имели статус, чтобы изжить настрой Гитлера на войну.
Последующие успехи вермахта летом 1941 года привели многих сомневающихся в мажорное настроение. Однако даже тогда ликовали не все, потому что итоги объективного анализа – если это объективный анализ – не зависят от текущей конъюнктуры. Он потому и является объективным, что учитывает все факторы, в том числе и долговременные.
И вот как раз всесторонний анализ не мог не убеждать компетентных экспертов в неизбежном конечном «русском» крахе Третьего рейха. При этом надо помнить, что основная масса адекватных и компетентных мировых экспертов находилась в то время в СССР и в Германии. Русский Сталин и немцы Шуленбург, Хильгер, Кребс, безусловно, входили в число таких экспертов. Так что уверенность Сталина осенью 1941 года в конечной победе СССР, как и непреходящий скепсис умных немцев в отношении самых блестящих германских побед 1941 года, базировались на точном знании и умении делать долгосрочные выводы, а не только на чувстве патриотизма Сталина и недостатке такового у Шуленбурга и т. д.
Сталин был советским патриотом, Шуленбург любил Германию, но в стратегической оценке начавшегося советско-германского военного противостояния и в прогнозировании его конечных результатов Сталин и Шуленбург не расходились, потому что оба хорошо понимали ситуацию и знали возможности обеих держав.
В принципе, Гитлер, как глава государства, эти возможности тоже мог и даже обязан был знать. Компетентный лидер, оценивая шансы своей страны на победу в войне с другой страной (или блоком стран), должен взвесить ряд моментов, но прежде всего: характер социума и устойчивость социального строя противника; его экономический потенциал; его сырьевые, ресурсные возможности; географические и климатические особенности будущего театра военных действий.
Кроме того, надо было оценить уровень вооруженности противника, качество его вооружений и войск, его возможности по обретению союзников.
Надо было оценить также силу взаимных связей всех этих факторов, совокупность которых определяла успех в войне или поражение.
Так вот, все значащие факторы, в конечном счете, работали на победу России, а не Германии.
Отдельно надо сказать о моральном факторе, который, по оценке Наполеона, соотносится с материальным фактором на войне в отношении три к одному. Но о нем – позже.
Если кратко рассмотреть упомянутые выше факторы, начиная с экономического, то станет ясно, что даже к 22 июня 1941 года, когда в орбиту Германии была вовлечена почти вся Европа, общее соотношение экономического и сырьевого потенциала Германии и СССР складывалось в пользу СССР. Особенно если брать долговременные возможности воюющих сторон.
Не буду приводить в подтверждение сказанного вереницы цифр – они сегодня при желании вполне доступны даже без обращения к интернету, где сведения нередко сомнительны, а то и принципиально неточны. Более надежно отослать читателя, например, к ранее упоминавшейся монографии «Тыл советских Вооруженных сил в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов».
В целом анализ представительной информации позволяет убедиться в том, что у РККА уже в 1941 году имелись такие возможности и резервы, которые даже при самом неблагоприятном развитии обстановки – как оно реально и произошло, – обеспечивали масштабные боевые действия и сдерживание наступления вермахта.
Обращение к архивным данным подтверждает это еще более убедительно, но, повторяю, достаточно знакомства с классическими советскими источниками, вполне достоверными в части сравнительных данных по потенциалу рейха и СССР перед войной, чтобы все стало на свои места.
