На кухне завопил чайник, тут же резко смолк.
Я отвел глаза от фотографии и взглянул на сервант, набитый призами и кубками.
— Ну вот, — сказала миссис Гарланд, ставя поднос на журнальный столик передо мной. — Пусть настоится немного.
— Мистер Гарланд, видать, большой спортсмен, — улыбнулся я, кивнув на сервант.
Миссис Гарланд снова затянула потуже свою красную кофту и села на кремовый кожаный диван.
— Это — награды моего брата.
— А-а, — сказал я, пытаясь определить ее возраст. В 1969 году Жанетт было восемь лет, матери тогда могло быть двадцать шесть — двадцать семь, значит, сейчас ей чуть за тридцать.
Она выглядела так, будто не спала несколько дней.
Она поймала на себе мой взгляд.
— Чем могу вам помочь, мистер Данфорд?
— Я пишу статью о родителях пропавших детей.
Миссис Гарланд теребила пятнышко на юбке.
Я продолжал:
— Сначала пресса всегда много пишет о подобных случаях, но потом внимание ослабевает.
— Ослабевает?
— Ну да. Эта статья будет о том, как родители пережили утрату, о том, что было после того, как улеглась шумиха, и…
— Как я пережила утрату?
— Да. Например, оглядываясь назад, вы, возможно, считаете, что полиция могла бы сделать что-то еще, чтобы вам помочь, но не сделала?
— Да, они могли бы сделать одну вещь. — Миссис Гарланд смотрела прямо на меня, выжидая.
— Какую?
— Найти мою дочь, вот какую, бесчувственный, бессердечный ты ублюдок! — Она закрыла глаза, содрогаясь всем телом.
Я встал, у меня пересохло во рту.
— Простите, я не…
— Убирайся!
— Мне очень жаль.
Миссис Гарланд открыла глаза и посмотрела на меня снизу вверх.
— Нет, тебе не жаль. Если бы ты был способен на жалость, тебя бы тут не было.
Я стоял в центре ее гостиной, застряв между журнальным столом и креслом. Внезапно я подумал о своей матери. Мне захотелось подойти к этой женщине и обнять ее. Я неловко попытался переступить через стол, через чайник, не зная, что сказать:
— Прошу вас…
Миссис Гарланд встала мне навстречу, ее бледно-голубые глаза были полны слез и ненависти. Она сильно толкнула меня к красной двери.
— Чертовы журналюги. Вы приходите в мой дом и говорите со мной о том, о чем вы не имеете ни малейшего понятия, так, как будто речь идет о погоде или о войне в какой-то далекой стране, мать вашу. — Слезы катились градом. Она пыталась открыть входную дверь.
С горящим лицом я попятился через порог.
—
Я стоял на улице перед красной дверью и мечтал оказаться где угодно, только не на Брант-стрит в Кастлфорде.
— Ну, как все прошло?
— Отвяжись.
Я просидел целый час над тремя пинтами пива к тому моменту, как появился Барри. Бар закрывался, и подавляющее большинство посетителей уже отвалило домой, чтобы съесть свои воскресные обеды.
Он взял пинту, сел и вытащил сигарету из моей пачки.
— Ты там Джонни случайно под кроватью не нашел?
У меня было хреновое настроение.
— Чего?
Барри заговорил медленно:
— Джонни Келли. Великая Белая Надежда?
— А что с ним? — сказал я, видя, что он вот-вот помрет от смеха.
— Господи, мать твою, Иисусе, Эдди!
Кубки и призы. Черт.
— Он что, Гарландам родня?
— Еще один приз в студию, черт тебя побери. Он — брат Полы Гарланд, мать твою так. Живет там с тех пор, как умер ее муж, а его бросила эта фотомодель.
Меня снова кинуло в жар, кровь закипала.
— У нее умер муж?
— Е-мое, Данфорд. Тебе следовало бы знать такие вещи.
— Черт.
— Так и не оправился после Жанетт. Заглотнул ствол два-три года тому назад.
— И ты об этом знал? Что ж ты мне-то не сказал?
— Отвали. Делай свою долбаную работу сам или спрашивай, чтобы тебе подсказали. — Барри сделал большой глоток из кружки, чтобы спрятать свою чертову улыбку.
— Хорошо. Я спрашиваю.
— Ее муж покончил с собой примерно в то время, когда их Джонни начал делать себе имя как на поле, так и вне поля.
— Он типа такой Добрыня Никитич?
— Ну да, первый парень на деревне. Женился на Мисс Суперкобыле Всея Уэстона — в 1971-м, кажись. Но, увы, не долго музыка играла. Так что, когда она собрала манатки, он переехал жить к старшей сестренке.
— Джорджи Бест от Лиги регби?
— Не думаю, чтобы ты особенно внимательно следил за Лигой, пока был на юге.
Собрав остатки гордости, я сказал:
— Да, там о ней на первой полосе не писали, это уж точно.
— Ну, здесь-то писали, и тебе, мать твою, было бы полезно быть в курсе.
Я закурил очередную сигарету, ненавидя его улыбающуюся варежку и его самого за то, что он намеренно наступал на мою любимую мозоль.
Но к черту гордость и поражение. Я сказал:
— Значит, Пол Келли у нас в отделении — он кто ему?
— Двоюродный брат, что ли. Спроси сам.
Я сглотнул, клянясь себе, что это — в последний раз.
— И Келли сегодня не пришел на игру, так?
— Не знаю. Придется тебе это выяснить, не правда ли?
— Ага, — буркнул я, молясь, чтобы глаза мои не наполнились слезами.
Чей-то голос прогрохотал:
— Время, господа. Мы закрываемся.
Мы допили пиво.
— Ну, а как у тебя прошло с миссис Доусон? — спросил я.
— Она сказала, что моя жизнь в опасности, — улыбнулся Барри, вставая из-за стола.
— Шутишь? Почему?
— А почему бы и нет? Я слишком много знаю.
