— Что за домашние? — сказал Нобби.
— Ну как, кто в домах живут. Либо тут где рядом, либо кого фермер пустит. Тепер такой закон. Прежде как: придешь на хмел, притулилас в хлеву и горя не знаешь. А тепер либористы, паршивцы, закон приняли, шоб не брат батраков, кого фермер на постой не пустил. Так шо Норман берет тока домашних.
— Это ты, что ли, домашняя?
— Черта лысого! Но Норман не знает. Наплела ему, шо меня тут пустили. По секрету, я в коровнике кемарю. Там ничё так, тока вон и гряз, но утром надо выйти до пяти, шоб скотник не застукал.
— Мы в хмеле не бельмеса не смыслим, — сказал Нобби. — Я его, заразу, увижу — не узнаю. Уж лучше быть старым да опытным на такую работу, а?
— Не бзди! Хмель никакого опыта не требует. Знай себе рви да в корзину кидай. Вот и вес белмес.
Дороти клевала носом, слушая их бессвязную болтовню о хмеле и о какой-то девушке, убежавшей из дома. Фло с Чарли вычитали о ней на газетной доске и оживились, вспомнив о Лондоне с его удобствами. Эта беглянка, пробудившая их интерес, называлась в статье «дочерью ректора».
— Видала, Фло? — сказал Чарли и прочитал заголовок вслух, смакуя каждое слово: — «Тайная любовная жизнь дочери ректора. Поразительные откровения». Ух! Жаль, нет пенни — почитал бы!
— Да? Ну и о чем там?
— Как? Ты не читала? Во всех урнах газеты. Дочь ректора то, дочь ректора се — не без сальных подробностей, ясное дело.
— Она горячая штучка, дочка старого ректора, — сказал Нобби мечтательно, лежа на спине. — Вот бы она здесь была! Уж я бы знал, что с ней делать, ага, я бы ее того.
— Девчонка из дому сбежала, — сказала миссис Макэллигот. — Крутила шашни с одним типом, на двадцать лет старше себя, а тепер пропала, вот и ишут ее по всем весям.
— Среди ночи смылась, на машине, в одной ночнушке, — сказал Чарли с чувством. — Деревня на ушах стоит.
— Ходят слухи, — добавила миссис Макэллигот, — он ее увез за границу и продал в энтот… дом терпимости в Парыже.
— Говоришь, в одной ночнушке? Видать, мамзель та еще!
За этим могли бы последовать новые подробности, но неожиданно вмешалась Дороти. Предмет их разговора вызвал в ней смутное любопытство. Она услышала незнакомое слово — «ректор». Сев на траве, она спросила Нобби:
— А кто это, ректор?
— Ректор? Ну как, поп-клоп… викарий. Который в церкви проповедует и распевает песнопения, и все такое. Вчера нам один встретился — на зеленом велике, с воротничком вокруг шеи. Священник… пастор. Ну, знаешь.
— А… Да, кажется.
— Свяшенники! — сказала миссис Макэллигот. — Тоже пройдохи, палец в рот не клади. Ну, ест такие.
Дороти мало что поняла из этого объяснения. Слова Нобби отчасти просветили ее, но лишь отчасти. Вся вереница мыслей, вызываемая словами «церковь» и «священник», странным образом размывалась у нее в уме. Она отметила еще один пробел — с ней это случалось периодически — в неведомых знаниях, доставшихся ей из прошлого.
Это была их третья ночь в дороге. В сумерках они проскользнули в рощу, собираясь «покемарить», но чуть за полночь хлынул дождь. Целый час они отчаянно метались в темноте, ища укрытия, и в итоге наткнулись на стог сена, в котором ютились с подветренной стороны, пока не забрезжил рассвет. Фло всю ночь ревела, действуя на нервы остальным, и к утру на нее было жалко смотреть. Ее глупое пухлое лицо, мокрое от дождя и слез, напоминало кусок сала, если можно вообразить сало, перекошенное жалостью к себе. Нобби порылся под живой изгородью и, набрав охапку веток посуше, развел костер и заварил чай, как делал каждое утро. Никакое стихийное бедствие не могло помешать ему заварить чай. В числе его пожитков имелись куски старой шины, которыми он разжигал влажный хворост, а кроме того, он владел искусством, доступным лишь самым бывалым бичам, вскипятить воду на свече.
