— Вы отвергаете одну из фундаментальных догм квакеров — изготовителей шоколада, а именно: у наемного работника есть право на работу, на абсолютный иммунитет против любого внешнего принуждения, заставляющего его отказаться от работы?
— Вам не хуже моего известно положение вещей. Ваш конвейер в закрытом цехе. Вы тут ничего поделать не в силах, и я тоже. Не могли бы соблюдать приличия, приятель?
— С удовольствием соблюду. Откройте и дайте мне подойти к моему конвейеру.
— Но электричества нет. Да уходите же! — Мистер Пенн был сильно расстроен.
— По-вашему, это справедливо? — спросил Бев. — По-вашему, вы справедливы так же, как были справедливы ваши собратья по вере прошлых веков?
— Говорю вам, не в этом дело. У нас современная эпоха.
— Мы с вами, мистер Пенн, вступили в контрактные отношения. Как работодатель и наемный работник. Вы предполагаете нарушить этот контракт?
— Ладно, — мрачно сказал мистер Пенн. — Идемте со мной.
И повел всех (оператор пятился впереди них задом) в цеха. Вскоре Бев стоял у своего холодного конвейера среди других, таких же холодных, и давал интервью Джеффу Фэрклафу.
— Итак, мистер Джонс, это ваш способ разоблачить принцип забастовки. Вам не кажется, что вы довольно старомодны?
— Разве справедливость старомодна? А сочувствие? А долг? Если современный мир одобряет сжигание до смерти невинных людей, пока пожарные бездействуют и требуют соблюдения своих прав, то я рад быть старомодным.
— Вы понимаете, мистер Джонс, что вы можете навлечь на себя увольнение? Более того, что никакая другая работа вам не будет предложена? Что закрытый цех — реальность жизни и что это относится ко всем до единой полезным или прибыльным видам деятельности?
— У каждого отдельного рабочего есть право решать, отказывать в своем труде или нет. Я обвиняю лишь синдикализм.
— Вы только что обрекли себя на вечную безработицу.
— Пусть так.
Камера перестала жужжать. Звуковик выключил и убрал микрофон.
— Хорошо у меня получилось? — спросил Бев.
— Получилось-то хорошо, — усмехнулся Фэрклаф. — Но помоги тебе Бог.
Они ушли. Сдерживаемые полицейскими, пикетчики издевались и угрожали. Телеканал «Темза» подбросил Бева до его банка, где тот снял 150 фунтов, отметив, что на счету у него остается 11.50. И пошел за рождественскими покупками. Бедную осиротевшую Бесси нельзя лишать права на праздничную обжираловку. Она знала, что такое Рождество: ее учительница миссис Абдул-бакар рассказала им всю историю. Наби Иса, последний великий пророк перед Мухаммедом (да будет благословенно его имя), которого Народ Писания зовет Иисусом, родился на свет, чтобы возвестить миру о доброте и справедливости Аллаха Всевышнего. Следовательно, надо объедаться так, чтобы потом тошнило.
Бев на кухне пил виски кануна Рождества, когда услышал крик Бесси:
— Папа, папа, тут дядя, на тебя похожий!
Придя в гостиную, он увидел себя в новостях, но не услышал. Очевидно, потрудился профсоюз работников телевидения, пригрозив забастовкой, если ереси позволят просочиться в мир. Он видел себя вместе с мистером Пенном и своим холодным конвейером секунд, наверное, десять как преддверие к местным новостям и услышал шуточку диктора про одного человека, которому можно пожелать веселого Рождества, но не счастливого Нового года, а потом под похоронный трубный марш Шопена появилось нарисованное мелом на стене изображение повешенного. На том местные новости закончились.
— Он совсем как ты, папа.
— Он и должен быть, как я, девочка. Он — это я.
Бесси посмотрела на отца с уважительным изумлением, которого никогда не выказывала раньше: мой папа по телику.
— А почему ты был по телику?
