Помутневшими глазами я посмотрел на него. Его макушка с копной каштановых волос доходила мне до подбородка. Совсем не к месту, но что поделаешь с мыслями, которые вдруг приходят тебе в голову, я подумал о его матери, которая частенько жаловалась: «Ли, ты раздавишь меня», - и я переносил тяжесть тела на локти, стараясь не давить на нее, заглядывал ей в глаза, в ее сверкающие, смеющиеся глаза и целовал ее, а она говорила, что я слишком большой и что в один прекрасный день под моей тяжестью у нее сплющатся легкие и сломаются ребра, а сама она задохнется от любви.
Задохнется от любви, сломаются ребра, сплющатся легкие… Боже милосердный.
С большим трудом я поднял локти в знакомое положение и заговорил с двенадцатилетним сыном Аманды:
- Выползай оттуда, - я закашлялся. - Вылезай сюда, головой вперед.
- Папа… ты такой тяжелый.
- Давай, давай, - сказал я, - не можешь же ты пролежать так весь день. - Я имел в виду, что не знал, насколько у меня хватит сил продержаться в таком положении.
Я чувствовал себя Атлантом, только мир лежал не на моих плечах, а под ними.
Совершенно неуместно вокруг нас заиграли солнечные зайчики, в вышине засинело небо, которое виднелось сквозь дыру в крыше. Черный дым уходил через эту дыру и медленно рассеивался.
Тоби, извиваясь, понемногу продвигался вперед, и вот его лицо поравнялось с моим. У него были напуганные глаза, и, что совсем ему было не свойственно, он плакал.
Я поцеловал его в щеку, чего он обыкновенно не переносил. На этот раз он, казалось, не заметил этого и не стер поцелуй.
- Ничего, ничего, - сказал я. - Все кончилось. Оба мы целы. Единственно, что нам нужно, так это выбраться отсюда. Продолжай выползать. У тебя неплохо получается.
Он с трудом продвигался вперед, толкая перед собой кучку битого кирпича. Иногда он всхлипывал, но ни разу не пожаловался. Выбравшись из-под меня, он встал на коленки у моего плеча справа, задыхаясь и покашливая.
- Молодец, - похвалил я его. Я прижался грудью к полу, давая себе отдохнуть. Облегчения большого я не почувствовал, разве немного передохнули локти.
- Папа, у тебя идет кровь.
- Ничего.
Он еще несколько раз всхлипнул.
- Не плачь, - проговорил я.
- Тот человек, - произнес он, - лошадь выбила ему глаза.
Я потянулся рукой, чтобы дотронуться до него.
- Возьми меня за руку, - сказал я. Его пальчики скользнули в мою ладонь. - Послушай, - сказал я и немножко сжал его ладошку, - в жизни бывают жуткие вещи. Ты никогда в жизни не забудешь лицо этого человека. И еще ты будешь помнить, как мы были с тобой здесь, а вокруг нас - взорванные трибуны. В памяти людей хранятся такие страшные вещи, очень страшные. Если тебе захочется поговорить об этом человеке, я всегда тебя выслушаю.
Он с силой сжал мою руку и отпустил ее.
- Мы же не можем сидеть здесь вечно, - сказал он.
Несмотря на наше весьма печальное состояние, я не мог не улыбнуться.
- Очень вероятно, - заметил я, - что твои братья с полковником Гарднером обратят внимание, что с трибунами не все в порядке. Сюда придут.
- Я мог бы пойти и помахать им из разбитых окон, сказать им, где мы…
- Стой там, где ты стоишь, - резко приказал я ему. - Пол может мгновенно провалиться.
- Только не этот, папочка, - он с ужасом посмотрел вокруг. - Только не тот, где мы с тобой, правда, папочка?
- Ничего, все обойдется, - бодро произнес я, надеясь, что это так и есть. Однако пол на нашей лестничной площадке накренился в ту сторону, где раньше была лестница, и я бы не решился попрыгать на нем.
На спину мне и на ноги продолжали давить обломки потолка, крыши, остатки помещения для прессы, пригвоздив меня к полу так, что я не мог пошевелиться. Но пальцами ног в ботинках шевелить я мог и, безусловно, не утратил способности ощущать, чувствительность сохранилась. Было похоже, что, если только здание не сядет под воздействием накопившегося внутреннего давления, я выпутаюсь из этой передряги с ясной головой, неповрежденным позвоночником, здоровыми руками и ногами и с живым, без единой царапины сыном. Не так уж плохо, если взять в расчет, что, как я надеялся, спасатели поспешат.
- Папа?
- Мм?
- Не закрывай глаза.
Я открыл глаза и постарался не закрывать.
- Когда к нам придут? - спросил он.
- Скоро.
- Я не виноват, что взорвались трибуны.
- Конечно, не виноват.
Помолчав, он произнес:
- Я думал, ты шутишь.
- Ага.
- Ведь я не виноват, что тебя ранило, правда?
- Нет, ты не виноват.
Я видел, что не убедил его. Я сказал:
- Если бы ты не прятался здесь, наверху, я бы мог оказаться где-нибудь этажом ниже, когда произошел взрыв, и, наверное, сейчас меня не было бы в живых.
- Это точно?
- Да.
Вокруг было очень тихо. Почти так, как если бы ничего не случилось. Если же я попробовал бы двинуться, тогда другое дело…
- Откуда ты узнал, что трибуны взорвутся? - спросил Тоби.
Я рассказал ему, как Нил увидел шнур.
- Благодаря ему, - сказал я, - все вы пятеро живы.
- Я не видел никакого шнура.
- Ну конечно, нет, но ведь ты знаешь Нила.
- Он все видит.
- Вот именно.
