- И ты тоже, - он оценил мой рост, кучерявые волосы, карие глаза, поднял брови, удивляясь не моему затрапезному одеянию, а трости, на которую я опирался.
- Ничего серьезного, - успокоил я его. - Я тебе расскажу.
- Как Аманда? - задал он вопрос, показывая дорогу в гостиную. - Вы все еще вместе?
- Да.
- Я никогда не думал, что вы уживетесь, - откровенно признался он. - А как мальчишки? Трое, кажется?
- Теперь у нас шестеро.
- Шестеро! Ты никогда ничего не делал наполовину.
Я познакомился с его женой, занятой хлопотами по отъезду и двумя детьми, взбудораженными предстоящей встречей с Микки Маусом. Сидя в его захламленной гостиной, где, по-видимому, проходила основная жизнь семьи, я рассказал ему о настоящем и будущем Стрэттон-Парка. И довольно подробно.
Мы пили пиво. Он признался, что ему так и не удалось ничего такого вспомнить о Ярроу, если не считать того, что он принадлежал к избранной элите, предназначенной для бессмертия.
- А потом… что произошло? - спросил он. - Слухи. Чего-то там заминали. Это нас лично не касалось, нам было не до этого, мы были заняты своей работой. Я помню только его имя. Если бы его звали Том Джонсон или как-нибудь еще, я бы все равно забыл.
Я кивнул. У меня было такое же чувство. Я спросил, могу ли посмотреть его дневники.
- Я все-таки нашел их для тебя, - сказал он. - Они были в ящике в чулане. Ты серьезно думаешь, я записал там что-то о Уилсоне Ярроу?
- Надеюсь, записал, ты записывал почти все.
Он улыбнулся.
- Пустое занятие, я думал, что жизнь будет идти и идти, и я все позабуду, если не буду все записывать.
- Возможно, ты не ошибался.
Он покачал головой.
- Запоминается все равно только прекрасное или, наоборот, отвратительное. Остальное не имеет значения.
- Мои дневники - финансовые отчеты, - сказал я. - Я смотрю в старые записи и вспоминаю, что я делал и когда.
- Все продолжаешь лечить развалины?
- Ага.
- Я бы не смог.
- А я не смог бы работать в конторе. Я пробовал.
Мы сокрушенно улыбнулись друг другу, такие разные старые друзья, ни в чем не схожие, если не считать знаний.
- Я захватил с собой конверт, - сказал я. - Пока я читаю дневники, посмотри, как, по мысли Ярроу, следует строить трибуны для ипподрома. Скажешь, что ты думаешь.
- Ладно.
Идея моя была разумной, но осуществить ее было очень трудно. Я с ужасом посмотрел на Картерета, когда он притащил дневники и вывалил передо мной. Там было штук двадцать больших, сшитых металлической спиралью тетрадей, восемь дюймов на десять с половиной, буквально тысячи страниц, заполненных его аккуратным, но неразборчивым почерком. Для того чтобы прочитать их, понадобятся дни, а не жалкие полчаса.
- Я не представлял себе, - промямлил я. - Я не помнил…
- Я же сказал тебе, что ты не знаешь, чего просишь.
- А ты не мог бы… Я хочу сказать, ты бы не дал их мне?
- Ты хочешь сказать, с собой?
- Я верну.
- Клянешься? - с недоверием проговорил он.
- Дипломом.
Он обрадовался.
- Идет.
Открыв конверт, который я передал ему, он просмотрел содержимое. Увидев аксиометрический чертеж, он удивленно поднял брови.
- А это-то еще зачем?
Картерет просмотрел вертикальные разрезы и планы этажей. В отношении количества стекла он ничего не сказал: сложное строительство с применением стекла составляло часть доктрин Архитектурной ассоциации. Нас учили смотреть на стекло как на проявление авангардизма, как на материал, раздвигающий горизонты архитектурной мысли. Когда я вякнул, что ничего нового в стекле нет, что еще в 1851 году Джозеф Пакстон построил Хрустальный дворец в Гайд-Парке, на меня обрушились как на иконоборца и чуть не исключили за ересь. Во всяком случае, стекло воепринималось Картеретом с позиций футуризма, который я находил затейливым ради затейливости, а не ради красоты или практичности. Стекло ради стекла казалось мне бессмыслицей - обычно значение придавалось тому, что сквозь него можно смотреть, и еще тому, что оно, в свою очередь, пропускает свет.
- А где остальные планы? - спросил Карте-рет.
- Это все, что Ярроу показал Стрэттонам.
- А как он думает поднимать зрителей на пять этажей?
Я улыбнулся:
- Наверное, они будут подниматься на своих двоих, как делали это на старых трибунах, которые взлетели в воздух…
- Никаких лифтов. На первом этаже никаких эскалаторов. - Он оторвался от чертежей. - В наш век и в наше время не найти клиента, который согласился бы заплатить за это деньги.
- У меня такое чувство, - промолвил я, - что Конрад Стрэттон уже связал себя и ипподром со всем, что может предложить Ярроу.
- Ты имеешь в виду, подписал контракт?
- Это мне не известно. Если же подписал, то контракт не имеет силы, потому что на это у него нет права.
Он нахмурился.
- Ну и ситуация, скажу я тебе.
- Ничего не было бы сложно, если бы оказалось, что Ярроу как-то замарал себя, дисквалифицировался.
- В буквальном смысле? Ты имеешь в виду, исключение из списков лицензированных архитекторов?
- Нет, я имею в виду, что он совершил бесчестный поступок.
- Ладно, желаю удачи с дневниками. Ничего интересного вспомнить не могу.
- Но… еще что-то?
- Да.
Я посмотрел на часы.
