- Тогда сделайте это, - сказала она, на этот раз не столько приказным, сколько просящим тоном. - Я сказала Конраду, чтобы он велел бухгалтерии прикинуть, каково реальное положение ипподрома на настоящий момент, не дожидаясь конца этого финансового года. Нам необходимо разобраться в ситуации и определить, что мы будем делать в первую очередь. - Она на миг замолчала. - Сегодня вы показали, что нам не стоит перестраивать трибуны по-старому. Вы показали нам, что людям нравится свежая и необычная обстановка. Нам нужно построить веселые трибуны.
Я слушал ее с благоговением. Неужели ей восемьдесят четыре года? Или восемьдесят пять? Маленькая, в чем душа держится, мыслит четко и жестко, старушка с хваткой финансового магната.
- Вы придете на Совет? - спросила она не совсем уверенно.
- Думаю, да.
- А миссис Фаулдз?
Я холодно посмотрел на нее:
- Она сказала, вы узнали ее.
- Да. Что она вам рассказала?
- Не очень много. Главным образом говорила о том, что, если ипподром станет приносить доход, будет процветать, она не станет настаивать на продаже земли.
- Прекрасно. - Марджори явно обрадовалась, но об этом можно было судить только по чуть заметному движению ее скул.
- Не думаю, чтобы она горела желанием посидеть на Совете, - прибавил я. - Она прочитала в газетах о семейных раздорах, этого достаточно. Она просто хотела узнать, как тут дела.
- Газеты! - Марджори покачала головой, одно только это слово вызывало у нее отвращение. - Не знаю, как они могли разнюхать о наших разногласиях. Чего только они не писали, страшно подумать. Нам больше нельзя допускать таких скандалов. И еще важнее не допустить новых выходок Кита.
- Так, может быть, - осторожно предложил я, - лучше, пусть себе все идет своим чередом…
- Ну что вы, - не дала она мне закончить, - что вы говорите, а семейная честь…
Старинная, вековечная дилемма никуда не девалась - с их точки зрения, ей не было решения.
Скачки закончились, и толпы устремились с ипподрома, оставляя после себя тонны мусора. Опустел большой шатер. Рестораторы сложили свои столы и стулья и разъехались. Солнце склонялось к горизонту, землю окутывало желтое марево, и мы с Генри, Оливером и Роджером сидели на перевернутых пластиковых ящиках из-под бутылок, наслаждаясь тишиной покинутого пьющей публикой бара для членов клуба и холодным пивом из банок, и, лениво ворочая языками, подводили итоги многотрудному дню.
Пятеро мальчишек носились поблизости. В последний момент к ним присоединился Тоби. Стрэттоны отправились восвояси. У конюшен грузились в фургоны последние победители и неудачники. Все уже позади - нетерпение, страстный порыв, триумф.
- Следующий номер нашей программы… - провозгласил я, словно с арены в цирке, и широко повел рукой.
- Мы отправляемся домой спать, - закончил за меня Роджер.
В хорошем настроении он довез меня с ребятами до автобуса, а сам вернулся обратно присмотреть за уборкой, проследить за тем, чтобы все было заперто на ночь, и проверить охрану.
Дети поужинали на скорую руку и сгрудились у телевизора. Я сидел, читал дневники Картерета и зевал. Мы все, конечно, поговорили с Амандой.
Картерет писал:
«Ли уговорил пойти на вечернюю лекцию о последствиях бомбежек для разного рода строений. (Дело рук скорее Ирландской освободительной армии, чем авианалетов.) Было очень скучно. Ли извинялся за то, что я потерял время. У него появился бзик по поводу разных развалюх. Сказал ему, что на этом он здесь не заработает поощрения. Он ответил, что жизнь не кончается после колледжа…»
- Папочка, - позвал меня Нил.
- Да?
- Я задал Генри загадку.
- Какую загадку?
- Какая разница между шпунтом и желобком?
Я с благоговением воззрился на своего потрясающего сына, маленького мальчика с необычайно хорошей памятью.
- Ну, и что он тебе ответил?
- Он спросил, кто этим интересуется. Я сказал, что ты, и он стал смеяться. И сказал, что если кто и знает ответ, то это ты.
Я улыбнулся и сказал:
- Это похоже на загадку Сумасшедшего Шляпника из «Алисы в стране чудес»: «Какая разница между вороном и письменным столом?» Ответа на нее вовсе не существует.
- Глупая загадка.
- Согласен. Я всегда так думал.
Нил замолк, погрузившись в детский фильм. На экране носился длинноносый Пиноккио и противно верещал, я почему-то вспомнил сегодняшнюю истерику Кита. Его искаженное злобой лицо вызывало отвращение. Вялой рукой я перелистнул страницу. Картерет писал:
«Был там и „великий“ Уилсон Ярроу, задавал вопросы, чтобы покрасоваться „ученостью“. И с чего это преподаватели взяли, что он такой талантливый? Он только и делает, что лижет им задницу. Ли просто выставят как еретика, если только до преподавателей дойдет, что он говорит о Гропиусе. Но хватит, пора браться за курсовую по политическому пространству».
