Лодзинской операции. Необходимо, чтобы момент величайшего оперативного напряжения совпадал с кризисом
операции, а не запаздывал. Момент начала Лодзинской операции совпадал с отказом германцев от дальнейшего
наступления на англо-французском фронте и прекращением Фландрской операции. В первую очередь могли быть
переброшены на русский фронт 7 пехотных и 2 кавалерийских дивизии. Фланговый удар непосредственно был нанесен
в период 11-22 ноября 1914 г. 11 пехотными дивизиями; 23 ноября прорвавшимся в тыл Лодзи германским войскам
пришлось уже пробиваться на север; в конце ноября германский фронт подвергся сильнейшему нажиму. В этот момент
начали подходить подкрепления с запада, и их пришлось, разбросать по всему трещавшему германскому фронту. Нет
сомнения, что если бы удар был произведен не 11, а 18 германскими дивизиями, то 2 я и большая часть 5-й русской
армии были бы уничтожены, и германскому фронту не пришлось бы переживать ряда тяжких кризисов.
Почему германские резервы не попали к кризису операции? Фалькенгайн и Людендорф не сговорились об их
более ранней переброске. Конечно, хорошо было бы перебросить их на 2 недели раньше с запада на восток, и
объективных причин, которые бы препятствовали такой переброске, не было. Но если резервы запаздывали на 2
недели, то почему было не отложить начало операции на 2 недели? Австрийцы и германский ландвер, оставленные
перед русским фронтом, доказали в течение Лодзинской операции свою неспособность к энергичной атаке русского
фронта. Но оборонительно они действовали бы более успешно. Русские предполагали начать свое наступление только
через 4 дня; неделю можно было бы дать русской операции развиваться; обстановка для флангового удара изменилась
бы только к лучшему. Лишь ничтожной части Силезии угрожала опасность, и притом весьма кратковременная. В основе
ошибки Людендорфа, нам кажется, лежат ложные представления об активности. Он хотел наступать первым, хотя бы и
не вовремя. Но против Самсонова немцы приступили к оперативному развертыванию лишь после того, как
наступление Самсонова вполне выяснилось — и от этого только выиграли. Стремление к предупреждению неприятеля, излишняя торопливость, — являются виной неудачи многих плохо подготовленных операций.
Таково же наше мнение и о майском наступлении Запфронта в 1920 году. Мы говорим о желательности
приступать к операции лишь после окончания развертывания. Но мы были бы ошибочно поняты, если под этим
разумелось бы сосредоточение всех сил государства; очевидно, что здесь имеются в виду лишь силы, предназначенные
для данной операции, завершение не всей мобилизации государства, а определенного се эшелона. И затем, конечно, нет
никакой необходимости выжидать, чтобы все силы и средства были выгружены из вагонов. Часть этих сил можно
оставить на рельсах, как оперативный резерв для железнодорожного маневра. При учете неприятельских сил, с
которыми придется иметь дело, точно также нельзя ограничиваться подсчетом того, что неприятель имеет сейчас на
фронте, а надо учитывать и то, что подвезут к нему железные дороги в течение самой операции. В плане войны
австрийского генерального штаба содержалась капитальная ошибка: русские будут иметь на 20 день 35 дивизий, а на
30 день 60 дивизий; поэтому нужно, будто бы, наступать на 20-й день. Ведь австрийцы не могли мечтать о завершении
такой обширной операции скорее чем в 10 дней; следовательно, они должны были рассчитывать: если будем наступать
на 20-й день, мы встретим все, что русские подвезут к 30 дню; т.е. 60 дивизий; если начнем наступать на 30-й день, то
встретим более сильный русский фронт и более слабые резервы, так как в основной массе русские перевозки будут
закончены в течение первого месяца.
Однако, техническая возможность начать операцию в данный момент, закончив развертывание на 100%, отнюдь не должна толковаться, как обязательство немедленно приступать к ней. Из того обстоятельства, что Франция
могла закончить на 15-й день свое оперативное развертывание, французскому генеральному штабу совершенно не
следовало делать вывод об обязательности перехода в наступление против Германии на 16-й день. Несмотря на веские
основания ожидать, что против Франции будет направлен первый удар германцев, французы не сделали ни малейшей
попытки вставить в военную конвенцию, обязывавшую Россию и Францию к наступлению против Германии, оговорку
о том, что наступление является обязательным только для той из договаривающихся сторон, против которой Германия
оставит меньшую часть своих сил, другая сторона может перейти к обороне и выигрывать всеми мерами время, оттягивая развязку. Мышление французских стратегов XX века нам рисуется стоящим на низшей ступени сравнительно
