Крис положил голову на подушку, стараясь не думать о том, что на его теле не осталось ни одного живого места.
– Пахнет? Неприятно?
– Скорее… специфически. Вы что, пили портвейн?
– Исключительно в лечебных целях!
Он улыбнулся и провел рукой по ее шее, когда Джейми стянула через голову водолазку, на которую заменила фланелевую пижаму. Под ней не оказалось даже майки, и она согнулась, позволяя Крису без особых усилий целовать ее ключицу и грудь. Со вчерашней ночи Джем осмелела. Чуть более прямолинейная и настойчивая; более чувственная и открытая ему – абсолютное доверие его рукам и поцелуям. Изнутри она была еще горячее. Лихорадка больше не тревожила Джейми, как и влажный кашель. Крис мог не бояться случайно причинить ей вред. Запрокинув голову, он держал ее за бедра, помогая приподниматься и опускаться обратно. Новая реальность была прелестна – отныне они есть друг у друга, и этого вполне достаточно.
После Крис бродил пальцами по ее спине, пересказывая прошедший день, но не упоминая Оливия. Он хотел думать, что не врет ей, а просто кое-что недоговаривает. Какая и впрямь разница, как именно он упал с дерева? Даже если Крис рассказал ей, что всего лишь погнался за белкой на спор.
– Очень странно, – произнесла Джем в конце, перестав смеяться от его рассказа. – Белка тебя уделала?
– Выходит, что так, – усмехнулся Крис и, свесив ноги с постели, застегнул штаны. – Пойду приведу в порядок себя и свою гордость.
– Ты точно чувствуешь себя хорошо?
– Абсолютно, утенок.
Крис успел выйти за дверь до того, как его голове досталось бы что-нибудь потяжелее падения за подхваченное от Себастьяна прозвище. Плохо нагретый воздух на втором этаже остужал покрытый испариной торс. Внизу было тихо, и Роуз быстро заперся в ванной. Избавив себя от белья, он встал под прохладную воду. Крис простоял под ней несколько минут, прежде чем почувствовал долгожданное облегчение, а затем вытерся полотенцем и посмотрелся в зеркало над раковиной.
Вид у него был откровенно взывающий к сочувствию: осунувшиеся скулы, почти недельная щетина и пролегшие ссадины. Словом, отпечаток всего бремени человеческого на лице. Похоже, Джем переспала с ним сегодня из жалости.
Он усмехнулся и сделал глоток воды, набранной из-под крана. Действие обезболивающего кончалось, и Крис незамедлительно принял бы еще дозу, если бы только не сделалось слишком больно…
Он вцепился пальцами в края раковины. Изгиб рта сделался жестче в попытке сдержать крик и стоны. Отражение Криса в зеркале потемнело. Под носом растеклось нечто вязкое, огибая возвышенность верхней губы. Кровь закапала с подбородка и мгновенно залила пол.
– Что за?..
Затылок пронзило, и Крис сбил собою груду вещей, сложенных на стиральной машине. Прежде чем замертво упасть, он почувствовал то, что не чувствовал еще никогда, умирая – он почувствовал свободу.
«Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына,
Грозный, который ахеянам тысячи бедствий соделал:
Многие души могучие славных героев низринул».
Я лежала и думала о тех прикосновениях, что мне довелось испытать: ласки с внутренней стороны бедра, доводящие до исступления; зубы и поцелуи, оставляющие следы на поверхности груди в память о близости; теплые объятия, в которых так сладко спится. Хотелось еще, еще и еще. Флейта сказала мне на это: «Полегче, подруга! А то еще заимеешь Криса до смерти, а один Себастьян нас на дно утянет. Ты видела, сколько за раз в него умещается консервов?! Не прокормить! Уж не говоря о его нездоровой любви к снегоходу». Да, что-то мудрое в этом было.
Я приглушила свет лампы и, одевшись, выглянула в коридор. За дверью ванны слышался плеск воды. Преодолев желание войти туда и устроить второй раунд, я тихонько спустилась вниз. На кухне, как и в гостиной, было пусто. Отодвинув занавеску, я посмотрела в окно: снаружи доносились голоса.
В амбаре горел свет. Себастьян облокачивался на сиденье Кошечки и активно жестикулировал, разговаривая с Флейтой. Несмотря на зимнюю стужу, Себ стоял в одной рубашке. Но это было не самое страшное: его рука практически лежала на лице Флей, убирая светлые волосы, выбившиеся из традиционной косы.
Я сощурилась и, своровав с вешалки чью-то лыжную куртку, плечом толкнула входную дверь. От колючего ветра заслезились глаза. Я уже и не помнила, когда выходила на улицу в последний раз, проболев больше трех недель. Теперь даже мороз приносил давно забытое удовольствие. Прижавшись к перилам, я пригнулась, подглядывая.
