– По правде сказать, – говорит он, – мой государственный министр Эдуард Эррио может сколько угодно повсюду повторять, что откровенность является наилучшим способом предания тайн публичной огласке. Но за время моего участия в предыдущих семнадцати правительствах я еще не нашел никакого другого способа заставить журналистов хранить секреты французской дипломатии, кроме одного-единственного. Он заключается в том, чтобы открыто рассказать о них журналистам, предупредив их, однако, как я это и делаю сегодня вечером, что, если ими будет допущено какое-либо разглашение того, что я прошу не опубликовывать, я никогда больше не буду иметь с ними дела.
Бесспорен тот факт, что в течение восьми месяцев существования правительства, в состав которого входил Барту, не было отмечено ни одного случая разглашения секретов дипломатии прессой Франции, осведомленной более чем широко, чего совершенно не наблюдалось в то время, когда министром иностранных дел был Бриан.
– У Бриана была совсем иная манера, – заявил Жюль Зауэрвейн из газеты «Матэн». – Когда ему нужно было что-либо скрыть, он рассказывал бесконечные анекдоты на любые темы, кроме той, которая нас интересовала. Накануне свидания в Туари он был неистощим, рассказывая о своих первых шагах в социалистическом движении, о своих распрях с профсоюзами. Мы знали, что он что-то скрывает от нас. Поэтому после Туари мы без зазрения совести разгласили все секретные сведения, какие только могли получить от окружения Штреземана.
– Что касается Эррио, – добавил бывший начальник его кабинета Марсель Рай из газеты «Пти журналь», – то он любит поучать: «Если бы мне нужно было написать сегодня вечером статью, – наставительным топом говорит он журналистам на своей пресс-конференции, – то я изложил бы вопрос о репарациях таким-то образом, а затем вопрос о соглашении с русскими вот так-то, сказав, например, что… и что…» И он добавляет в сторону: «Всегда нужно что-нибудь сказать журналистам. Необходимо, чтобы они ушли с пресс-конференции, получив материал, на основании которого они могли бы писать свои статьи. В противном случае, будучи постоянно лишены возможности возвращаться к себе домой обедать, они направляются в лагерь противника, который пичкает их сведениями, и тогда на следующий день… трах-тарарах!»
Но в этот день, 21 апреля 1934 года, Барту без устали продолжает беседу в вагоне-ресторане поезда Париж – Варшава.
Все смеются. Но когда Роша, начальник кабинета Барту, приносит полученные на имя министра иностранных дел телеграммы о последних событиях, настроение у всех меняется.
Из Рима сообщают, что Муссолини только что создал под председательством генерала Амантеа специальное исследовательское бюро в целях подготовки военных действий Италии в Эфиопии.
В то же время посол Италии в Мадриде Педрацци, по указанию Муссолини, завязывает отношения с главными руководителями карлистов и монархистов, оставшихся на службе в армии молодой Испанской республики.
Посол Германии граф Вельчек также устанавливает в Мадриде тесные контакты между рейхсвером и монархистскими руководителями испанской республиканской армии.
– Эге-ге, все понятно! – говорит Роша. – Дело идет к тому, чтобы в подходящий момент подвести подкоп под республику в Мадриде!
Затем, снова став серьезным, он добавляет в заключение:
– Я долго не забуду двадцать шестое января нынешнего года, день подписания германо-польского соглашения. Я был тогда в Берлине и помню, что, когда я посетил посольство Польши, один из ближайших сотрудников посла, граф Липский, заявил мне буквально следующее: впредь Польша не только не будет более нуждаться во Франции, но она даже сожалеет о том, что была вынуждена заплатить дорогой ценой за ее услуги. А затем Липский еще добавил: «Никогда не будет и речи о каком-либо Восточном Локарно. Мы предупреждаем об этом Москву. Отныне германская экспансия меняет направление и цель. Мы спокойны. Судьба Австрии и Богемии не интересует более Польшу, с тех пор как она не сомневается в намерениях Германии».
– Однако уже поздно, – говорит Барту, – сейчас девять часов, пора спать!
На другой день, после полудня, прибываем в Варшаву. Идет дождь. Нас высаживают на перроне маленького деревянного вокзала в предместье города.
Бек не потрудился лично встретить министра иностранных дел Франции, отомстив таким образом за подобный же прием, оказанный ему Поль-Бонкуром во время его последнего официального визита в Париж.
Для встречи французской делегации отрядили всего лишь одно польское официальное лицо – графа Ремера, заведующего протокольным отделом.
– Официальный кортеж, – шепчет на ухо Барту один из секретарей французского посла в Польше Жюля Ляроша, – не направится по намеченному маршруту, дабы не дать возможности толпе поляков кричать «Да здравствует Франция!», что они собираются сделать, уже прождав четыре часа под дождем приезда французов.
