Я к теме гусиной пробрался тайком,
В руках очутилась добыча.
Попались случайно мне: волисполком, Пал Палыч, гусиный обычай,
Победа идеи и стойкость в грехах —
Дозвольте, читатель, поведать в стихах.
Село. Волсовет. Тишина. У окошка — стул. Секретарь. И «Безбожник» в руке.
Жена — секретарша, веселая Стешка, гуся притащила в мешке.
Пал Палыч — идейный и против мещанства:
— Гусь? Рождество? Это что за режим?!
— Я-те дам за гуся! Предрассудок! Дурманство!!
А гусь на столе недвижим.
Сутки рыдала в избе секретарша,
Всей горечи давши исход,
Но шагом победным Буденного марша
Гусь выступил с мужем в поход.
Агент Сельсоюза — парнишка толковый:
Глянул под перья: товар — первый сорт:
И гусь секретарский был взят за целковый
И двинут в советский экспорт.
Склады... Вагоны... Порты...
Перегрузки — пути описать не берусь.
Но прибыл в Италию истинно русский
Откормленный, праздничный гусь.
Покамест кончалась гусиная повесть
Под небом Милана в обеденный час,
Пал Палыч на праздниках выпил на совесть
В борьбе с самогоном госспиртный запас.
Не счесть стоеросов в Советском Союзе:
Идейно Пал Палыч был ангельски чист,
Но, в силу подобных нелепых иллюзий,
Гуся из Булаковки слопал... фашист!
Александр Флит
Если раньше парень, встретившись с девушкой, вел с ней разговор о луне и звездах, заканчивая обычно поцелуями в укромных местах, то они теперь уже говорят о новостях дня, о работе различных комиссий и т. п.
Ст. Деповка, Ю.-З. Рабкор «Рожок»
Итак, пускай круглится мелкобуржуазная луна и верещат кузнечики, — Серега Пазухин на них — нуль внимания, килограмм презрения. Серега Пазухин деловито смотрит на стрелки часов, поблескивающие под лунными лучами, и размышляет;
— Чорт! Баба — баба и есть. Сказала: ровно в 10 на скамье у забора. А теперь уже четверть одиннадцатого. Вот возьму — встану и уйду.
Серега Пазухин прячет часы и устраивается плотнее на скамье. О чем думать? Чем заполнить тягостное ожидание? Но вот за кустами хрустнул песок, вот мелькнуло белое пятно.
— Танюша!
Серега Пазухин срывается с места готовый бежать навстречу, но остается стоять и вынимает часы.
Еще несколько секунд (секунд ли? они почему-то ужасно длинные) — и Танюша Скворцова, радостная, в белом платье и красной косынке, улыбающаяся, стоит рядом.
— Вот и я!
— Вот и вы! — говорит Серега, приближая часы к ее лицу:
— 17 с половиной минут опоздания, товарищ Скворцова. Нужно приходить аккуратно к началу. Объявлено, кажется, ровно в десять?
Танюша заливчато рассыпается смехом. Ах, чорт дери, что это за странный глубокий грудной смех! Ужасно действует на нервы делового человека...
— Вам все — смешки! — ворчит Серега, пряча часы. — А между прочим, у женщин особенно опоздания и неявка входят в систему дня. Возьмем, например, вчерашнее собрание ячейки... Чего вы, между прочим, стоите? Садитесь, товарищ Скворцова.
Оба товарища садятся на скамью. О, нет! Не рядом — места много: она — на освещенном конце, он в тени.
— Так вот, возьмем вчерашнее собрание... — продолжает Серега. — Кого нет? Смагиной, Ивановой, Егорушкиной и, конечно, само собой понятно, Скворцовой... А собрание, между прочим, важное...
— Я, кажется, привела уважительные причины... — певучим голосом говорит Танюша Скворцова и смотрит прямо на разъясненную луну.
Ах, что за странный свет на лице! Как изумительно горят глаза!.. И почему такой певучий голос? Как будто нельзя говорить просто, как все.
— Ерунда — ваши уважительные причины, — храбрится Серега:
— Отговорки! Женская отсталость и больше ничего... Я, собственно, позвал вас, чтобы как раз информировать о вчерашнем собрании, по вопросу о...
Он косится на Танюшу, мечтательно обращенную лицом к луне.
— Что вы все смотрите на луну?
— Ничего. Я вас слушаю, товарищ.
— Женская манера! Нельзя сразу два дела делать: или луна, или... текущие вопросы... Оторвитесь, пожалуйста, от луны!
— Ах, она такая чудная... Смотрите — и нос, и глаза... Как будто даже улыбается...
— Предлагаю немедленно отодвинуться в тень. Луна, между прочим, не включена в повестку и нечего на ней задерживаться... Луна как луна...
Танюша покорно передвигается в тень, и теперь она сидит — рукой подать от Сереги. Теперь лица не видно, но зато ужасно близко оказалась полная белая рука и — что это? Паутина коснулась его щеки? Нет, не паутина, ей-богу! Вероятно, волосы выбились из-под косынки... Не могут, ей-богу, коротко стричься!.. Вот возьму и встану...
Пока Серега обдумывает создавшееся положение, где-то совсем близко заворочалась и начинает петь пичужка.
— Перехожу к информации по вопросу о хозобрастании... — решительно говорит Серега и сейчас же чувствует, как мягкая ладонь зажала ему рот.
— Тсс... тише, товарищ, — шепчет Танюша. — Соловей... Слышите?
Серега хочет вскочить, хочет крикнуть, что на обрастание, и что соловей лишен права голоса.
Но рука — она все еще на губах, она почему-то словно прилипла к его губам... Он молчит, боясь шевельнуться.
Только бы не послышался над ухом голос:
— Товарищи! На скамье просторно, а вы жметесь. Это ж не гигиенично.
Ив. Прутков
