И потому, что снега не было, небольшой морозец резче давал себя знать. Земля на дороге задубела, и каждый ком, попав под Танины мягкие валенки, острой болью отдавался в ногах.
Времени оставалось в обрез, и Таня пошла быстрее.
В поселке ее все знали, так же, как и она знала всех, но рабочий день еще не кончился, улицы были пусты, и это спасало ее от ненужных сейчас встреч и разговоров.
Но встретиться и разговаривать ей все-таки пришлось.
Уже выходя из поселка, Таня заметила во дворе финского домика мать Кости. Вера Кирилловна развешивала на веревке дымящееся белье. Увидев издали Таню, она подошла к низкому штакетному заборчику и поджидала ее.
— Здравствуй, Танюша! — прокричала она через улицу, когда Таня приблизилась. — Улетаешь?
Вера Кирилловна была одной из немногих, кто звал Таню просто Таней и видел в ней не народного судью, а обыкновенную девушку, которая к тому же нравилась ее сыну Косте.
Сперва, когда Таня познакомилась с Костей, она частенько бывала в их доме и искренне привязалась к Вере Кирилловне. Но Таня не любила Костю, она честно сказала ему об этом. Отношения их давно стали такими, какие бывают между людьми, когда один любит, но знает, что нелюбим, а другой, не любя, мучится оттого, что причиняет этой своей нелюбовью боль другому. Поэтому всякий раз, встречаясь с Верой Кирилловной, Таня чувствовала себя неловко, словно была в чем-то виновата перед нею. А еще потому, что Тане казалось, будто Вера Кирилловна считает их размолвку с Костей случайной, пустячной ссорой и хочет как-то примирить их. И Таня избегала встреч с Верой Кирилловной, точно так же, как избегала самого Костю.
Она замедлила шаги, поздоровалась и сказала, что действительно улетает в командировку.
— Подожди, Танюша! Ты в Магадан? — Вера Кирилловна уже спешила к Тане, пересекая улицу. — У меня ведь сестра в Магадане. Пойдем, я тебя провожу, расскажу, как ее найти, она в центре живет. Вдруг с гостиницей не устроишься.
Вере Кирилловне было под пятьдесят, но выглядела она очень молодо. Красивое лицо всегда оживлено, голос всегда звонок, улыбка мягкая, добрая. Она запросто, как с подругой, разговаривала с Таней.
Оживленность Веры Кирилловны невольно передалась Тане, минутное ее замешательство прошло, и она, улыбаясь, сказала.
— Да нет, я не в Магадан, наоборот, — строго на север, в Светлое.
— Вот так выбрала время! Сейчас пурги пойдут, еще застрянешь таи. А впрочем, раз надо — значит, надо, — сказала Вера Кирилловна и взялась за ручку Таниного чемоданчика: — Не тяжело? Давай вместе понесем.
— Да он почти пустой, — возразила Таня и, приподняв чемоданчик, легко покачала его в руке.
Сзади засигналила машина. Они сошли на обочину. Старенькая полуторка по-черепашьи проползла мимо них, тяжело беря подъем, обдала их едким дымом. Одолев крутой бугор, машина остановилась. Шофер, проезжая, узнал их и теперь, высунувшись из кабины, махал рукой:
— Садитесь, подброшу!
Но «подбрасывать» их уже было ни к чему — аэродром начинался сразу за бугром.
— Спасибо, Саня, мы пешочком, — сказала шоферу Вера Кирилловна, кивнув на низкий домик аэропорта, который виднелся неподалеку.
— Как знаете, — слегка обиделся Саня и скрылся в кабине.
— Хорошо, что прогулялась с тобой, — говорила Вера Кирилловна, провожая Таню к самолету. — Шутка — две недели без воздуха сидела. Даже голова немножко кружится.
Таня вопросительно взглянула на нее.
— Я ведь на больничном — какой-то азиатский грипп «А» прихватила, — объяснила Вера Кирилловна. — Вчера поднялась, сегодня стирала, а завтра попробую выписаться на работу. Говорят, там без меня завал.
— Вот уж напрасно, — сказала Таня. — После гриппа надо поберечься. Моя подружка так ревмокардит заработала.
— Пустяки, — отмахнулась Вера Кирилловна и, остановившись у трапа, подала Тане руку: — Ну, Танюша, счастливо. Побегу, не то узнают мои мальчишки о моей прогулке, — так она называла сына и мужа, — достанется мне на орехи.
Она махнула Тане рукой на прощание и зашагала прочь от самолета.
«Вот я всегда так, — безжалостно подумала о себе Таня, поднимаясь по трапу, — всегда что-то подозреваю в людях. Вера Кирилловна — милый человек. Она даже и не заговорила со мной о Косте».
В самолете все кресла, кроме двух, были свободны. Только двое пассажиров и она третья летели сегодня к Ледовитому океану.
Таня села в первое попавшееся кресло.
«Да, да, зря я стала судьей, — продолжала она упрекать себя. — Когда-то Алеша Маслов говорил: «С той минуты, когда женщина становится судьей, в ней погибает женщина. Она черствеет, червь эгоизма и подозрительности точит сердце. Она уже не может чисто, искренне любить. Призвание женщины — адвокатура, ибо женщина добра, отзывчива и чутка от природы…»
Да, Алеша, пожалуй, был прав. Напрасно девчонки их курса подтрунивали над ним…»
