— Ваши боги свободны, но они не среди вас и не несутся с красными стягами вершить свой джихад. А, кстати, откуда ты всё это знаешь? И поч-чему… — заикнулась, сверля в нём дыру, в которой от восторга задыхалась вся её нежность, — …почему ты всё ещё «Смит», «Смит»? Разве этот водоворот…
— Водоворот меняет личность Бессмертного, только если пролететь его, выйти и зайти снова.
— Анонимный VPN, — кивок понимания, — включить-выключить.
— И знаю я это всё, потому что водоворот и есть блядский сгусток энергии. Когда боги освободились, воронку хорошенько мотнуло, накрыло светом, тьмой, молниями. Разве что жабы сверху не посыпались, — она смотрит и смотрит и, внезапно, осознаёт, у него потухший взор, как у старика куда дряхлее облика Леонарда.
— Тогда почему у тебя лицо воина, который всё ещё собирается на грядущий Апокалипсис?
— Потому что богов нет. Или есть, но тех не найти. И лже-бога тоже нет. Сопляк стал смертным, назад не перемотать, — Люций опускает ресницы, откидываясь макушкой к стене, и выдыхает тихо, до звона в перепонках, — нет никого, кто может лишить крыльев. И нет никого, кто может вернуть вечность.
«Мой расстрел назначен на полдень, Непризнанная».
В языке индейских племён есть слово «mamihlapinatapei», занесённое в книгу рекордов Гиннеса, как самое лаконичное и лексически трудное для перевода. Но если объяснять, то его значение будет примерно следующим «взгляд между двумя людьми, в котором выражается надежда каждого на то, что другой станет инициатором того, чего ждут оба, но ни один не хочет быть первым».
Поэтому, вновь и вновь встречаясь глазами с Люцием, Уокер сначала терпеливо выжидает, потом делает то же самое, но с завидным нетерпением, а когда антракт их скрашенной кровью драмы слишком затягивается, встаёт и идёт в ванную комнату в абсолютной тишине.
Дверь она не закрывает, потому что не помнит, куда дела телефон, а свет нужен. Хотя сама гостиная не то что бы тем обласкана.
Зеркало над раковиной выглядит уцелевшей насмешкой. В квартире разрушено почти всё, досталось даже кафелю и сантехнике, но кусок серебра сверкает и отражает такую же, частично уцелевшую хозяйку обители. У Вики рассечена бровь, разбиты и без того пухлые губы, которые сейчас походят на жертв осиного гнезда, бордово-фиолетовой сливой на скуле до крыла носа наливается синяк, а на тело лучше не смотреть — на том нет живого места. Но больше всего жалко волосы, потому что порезы и ссадины заживут быстро, а причёска пробудет молчаливым напоминанием года два, не меньше.
— Ты в порядке? — Он достаточно деликатен, чтобы оставаться в глубине гостиной, не зная целей её похода. Ну и отлично, ну и пожалуйста! Пусть сидит там и думает, что ей попи́сать надо, поэтому выкрутила кран в щербатой, сколотой раковине на максимум, на принцессьих правах. Словно для неё это какая-то норма — ходить в туалет с открытой дверью. Нет.
— Да, — под шум воды она лезет в шкафчик и выуживает оттуда машинку для стрижки. Бесполезный подарок, который Уильям сделал вид, что оценил, а потом забыл здесь, в детройтской конуре. Такая, казалось бы, мелочь, оставить триммер в ванной, но она показательнее всех его восторженных слов. Виктория помнит, что тогда подумала: он лукавил, чтобы не обидеть её потуг с сюрпризом, ведь она так долго мучилась с выбором, не зная, что презентовать своему мужчине. И сейчас Уокер тоже думает… думает, что это просто не её мужчина, вот и вся проблема.
— Ты уверена? — Потому что у того мужчины, который её, напряжённый, хриплый бас. Он доносится из-за стенки.
— Абсолютно.
Палец у криминалиста непослушный: весь трясётся, будто с недельного перепоя, и не желает включать прибор. Она справляется, просто не с первого раза. Отстранённо замечает, что дело-то не в пальце — вся рука дрожит, а вторая поддакивает. Видит в зеркале, как лицо блестит от влаги, хотя Вики ещё не умывалась. Пытается посчитать, сколько капель зависло на ресницах перед свободным падением, но, от чего-то, сбивается. И лишь после подносит триммер к своей обкромсанной, уродливой копне волос, где каждая прядь теперь чужая.
— Не смей! — Люцифер перехватывает запястье, когда зубчики почти косаются лба. — Не смей, Непризнанная! — Наверное он не знает, что за машинку она сжала до хруста, но улавливает суть. — Дай её мне. Давай… Вот так. Вот так, моя хорошая… Ты цела, ты прекрасна, твоя грива отрастёт, не успеешь заметить. — Лица своего «незнакомца» Вики не видит, полностью проваливаясь в водолазку, стискивая ту вместо триммера и отчаянно воя ему в грудь, пока её просто гладят по макушке.
— Я… я… я похожа на одуван! — Она орёт это куда-то в самый центр груди и думает про рогатого барана. Овна. Тот точно имел место быть. — Я не хочу быть одуванчиком!
— Ты не похожа на одуван, ты похожа на очень красивую женщину, — его тембр становится наигранно-фривольным, потому что меньше всего Виктория ценит жалость к себе. — Вероятно это как-то связано с тем, что ты и есть очень красивая женщина. Ты — самая красивая женщина, Уокер, которую я знаю.
