Жалобы Российских разведчиков производили тогда сильное впечатление. Если Министерство безопасности (затем переименованное в Федеральную службу контрразведки, а затем – в Федеральную службу безопасности) как наследник КГБ не пользовалось особыми симпатиями, то к разведке всегда относились нейтрально или даже положительно.
Даже в такое революционное время, каким был переходный период от Советского Союза к самостоятельной России, общество в целом согласилось с тем, что государство не может обойтись без разведывательной службы. Хотя и самый невинный вид шпионажа – охота за промышленными и технологическими секретами – малопочтенное ремесло. Пока не пойман – разведчик, а уж если пойман – вор.
Воровать свои секреты американцы не позволяют ни французам, ни немцам. Разоблачение в Соединенных Штатах израильского шпиона породило взрыв негодования против ближайшего союзника. Стоило ли удивляться, что готовность помогать России не означала выдачу индульгенции на промышленный шпионаж?
Судя по рассказам разведчиков-ветеранов, Примаков – во всяком случае, в первые годы – сдержанно относился к вербовке американцев. Хотя его убеждали в том, что здесь нет ничего зазорного – при наличии партнерских отношений вести еще и разведывательную работу. В советские времена во всех резидентурах была линия ГП – работа против главного противника, то есть против американцев. Сидит наш разведчик, например, в Румынии, а занимается на самом деле американцами, то есть старается завербовать кого-то из сотрудников американского посольства или корреспондентов.
При Примакове понятие «главный противник» исчезло. В ходу другой термин – работа с гражданами приоритетных стран. Изменились и критерии работы. Раньше с удовольствием вербовали любого американца – хоть повара в посольстве, хоть горничную военного атташе, если они сами ничего рассказать не могут, то хотя бы аппаратуру подслушивания заложат. На предложение завербовать такого человека Примаков обыкновенно отвечал резидентуре отказом.
На всех совещаниях и на встречах с резидентами в ведущих странах, которых он принимал сам, Евгений Примаков повторял:
– Нужны агенты, имеющие доступ к государственной тайне, то есть серьезные люди.
В прежние времена вербовочное предложение любому иностранцу делалось с санкции председателя КГБ. Теперь с разрешения директора Службы внешней разведки.
Когда речь идет о вербовке важного агента, добро получали у генерального секретаря. Теперь вербовка происходит, видимо, с санкции аппарата президента.
Почему разведка сама такой вопрос решить неправомочна?
Во-первых, часто речь идет о выплате агенту таких сумм, которыми начальник разведки распоряжаться не вправе. На сей счет установлены строгие правила: сколько денег может своим решением выделить заместитель директора разведки, сколько – сам директор. За более крупными суммами приходится обращаться к президенту, чтобы он их выделил – иногда это миллионы долларов – из секретных фондов.
Во-вторых, вербовка – это вопрос еще и политический. Всегда есть опасность, что тот, кому делается предложение, возмутится, отправится к своему послу, России будет заявлена нота протеста. Не во всякий момент удобно затевать такой скандал – нельзя это делать, например, накануне встречи двух президентов.
Сотрудники разведки с грустью и тоской рассказывали мне, как целый год они разрабатывали одного американца. Настал момент, когда они пришли с докладом к Примакову. Они были горды тем, что им удалось сделать, и ждали поощрения.
Примакову положили на стол докладную записку, очень короткую – меньше страницы, где говорилось, что такой-то американец замечен в некоем глупом поступке, на этом можно сыграть и сделать ему вербовочное предложение.
Но и в этот раз, и еще в нескольких случаях Примаков вербовку не разрешил.
Обижались на него разведчики страшно… Они работали целый год и были уверены, что американца можно завербовать, был шанс. Несколько дней ходили в отделе злые, как собаки, рычали друг на друга. Все, чего они добились от Примакова, – это разрешения написать в годовом отчете, что была проделана полезная работа, а то получалось, что год целое направление ничего не делало…
Я спрашивал товарищей и коллег Примакова по разведке:
– В редкую минуту душевной расслабленности, когда Примаков был склонен говорить о себе – как бы он хотел, чтобы его вспоминали в разведке?
– Он очень дорожил тем, что сумел сохранить разведку. И это ему прямо говорили. В глаза.
Евгений Максимович надеялся остаться в разведке до пенсии. Не получилось. Он проработал в Ясенево четыре года и четыре месяца.
5 января 1996 года директора Службы внешней разведки Евгения Примакова вызвал к себе президент Борис Ельцин – не на обычный доклад, без бумаг и справок. Причем вызвал не в Кремль, а на дачу. Примакова не предупредили, о чем пойдет речь. Но догадаться было несложно.
