А потом он вернулся к созерцанию заката. И подумал о своей матери, о ее соседке, о журнале, об улицах Нью-Йорка — и такая грусть и такое отвращение на него навалились… Он открыл книгу бывшего преподавателя Сандхерста, наугад выбрал абзац и прочитал: «Многие капитаны работорговых судов отказывались от дальнейших вояжей после того, как вывозили рабов в Вест-Индию, хотя часто случалось, что они не могли быстро получить деньги за товар, чтобы закупить груз сахара на обратный путь; работорговцы и капитаны не были уверены в цене, за которую рассчитывали бы продать в порту назначения товары, ввозимые за собственные деньги: плантаторы могли годами не отдавать деньги за рабов. А иногда в обмен на рабов европейские торговцы предпочитали векселя, а не груз сахара, индиго, хлопка или имбиря — потому что в Лондоне цены на эти товары оставались непредсказуемыми и зачастую низкими». Какие красивые названия, подумал Фейт. Индиго, сахар, имбирь, хлопок… Красноватые цветы индиго. Темно-синяя паста с медными отблесками. Выкрашенная индиго женщина, принимающая душ.
Когда он поднялся из-за стола, полненькая официантка подошла к нему и спросила, куда он направляется. В Мексику, ответил Фейт.
— Это понятно,— ответила официантка,— но куда именно?
Повар, покуривавший у стойки, смотрел на него в ожидании ответа.
— В Санта-Тереса,— сказал Фейт.
— Не очень-то приятное место,— заметила официантка,— но город большой, это точно, и там полно дискотек и всяких таких мест — можно поразвлечься.
Фейт, улыбаясь, смотрел на пол и вдруг понял — притекшие из пустыни сумерки выкрасили плитки пола в тускло-красный цвет.
— Я журналист,— сказал он.
— О преступлениях будете писать,— сообщил повар.
— Не понимаю, что вы имеете в виду. Я за репортажем туда еду — напишу о боксерском поединке, он в эту субботу состоится…
— А кого с кем? — спросил повар.
— Каунт Пикетт, полутяж из Нью-Йорка.
— Раньше-то я очень этим делом увлекался,— сказал повар.— Деньги ставил, журналы про бокс покупал, а потом однажды взял и решил — хватит. Так что я не особо теперь в боксе ориентируюсь. Хотите чего-нибудь выпить? Нальем за наш счет.
Фейт уселся за стойкой и попросил стакан воды. Повар улыбнулся и заметил, что на его памяти все журналисты выпивали.
— Я тоже выпиваю,— отозвался Фейт,— но у меня сейчас что-то с желудком, плохо себя чувствую.
Подав ему стакан воды, повар спросил, с кем дерется Каунт Пикетт.
— Не помню имени,— ответил Фейт,— у меня где-то записано. Мне кажется, с каким-то мексиканцем.
— Странно,— удивился повар.— У мексиканцев нет нормальных полутяжей. Раз в двадцать лет появляется тяжеловес, но быстро либо с ума сходит, либо под пулю попадает. А полутяжей нет.
— Может, я ошибся. Может, это не мексиканец,— признался Фейт.
— Видимо, кубинец или колумбиец,— сказал повар,— хотя у колумбийцев с полутяжами тоже туго.
Фейт выпил воду, встал и с наслаждением потянулся. Пора в дорогу, но как же хорошо в этом ресторанчике…
— Сколько часов отсюда до Санта-Тереса? — спросил он.
— Так сразу и не скажешь,— ответил повар.— Иногда на границе много грузовиков скапливается — так можно целых полчаса отстоять. Ну, скажем… отсюда до Санта-Тереса — три часа. И полчаса или сорок пять минут на границе. Округлим для ровного счета — четыре часа выходит.
— Отсюда до Санта-Тереса езды-то полтора часа, не больше,— сказала официантка.
Повар посмотрел на нее и заметил, что все зависит от машины и от того, как ориентируется на месте водитель.
— Вы когда-нибудь ездили по пустыне?
— Нет,— покачал головой Фейт.
— Так вот это непросто. Кажется, что просто. Кажется, что дело плевое, а на самом деле — совсем непросто.
— Тут ты прав,— согласилась официантка,— в особенности ночью, мне самой страшно по ночам ездить.
— Раз ошибешься, не туда свернешь — и вот тебе крюк в пятьдесят километров,— сказал повар.
— Тогда я, пожалуй, поеду — пока не стемнело окончательно,— решил Фейт.
— А какая разница,— сказал повар.— Все равно стемнеет через пять минут. В пустыне сумерки долго тянутся, а потом — бац! — и все, полная темнота. Словно бы кто-то взял и свет выключил,— добавил повар.
Фейт попросил еще стакан воды и пошел к окну. Повар за спиной спросил: может, чего поедите на дорожку? Но Фейт не ответил. Пустыня таяла.
Он вел уже два часа по темным шоссе, с включенным радио — на радиостанции Финикса играл джаз. Он проезжал мимо домов и ресторанов и садиков с белыми цветами и криво запаркованных машин, но нигде не горел свет, словно бы все здешние обитатели вымерли за ночь, и в воздухе до сих пор чувствовался запах крови. Фейт различил четко очерченные луной силуэты холмов, силуэты низко висящих туч, которые не двигались или в какой-то момент пускались в бег к западу, словно бы их несло неожиданно налетевшим ветром, ветром капризным, гонящим пыль перед фарами машины или тенями, что эти фары отбрасывали, ветром, одевающим тени в фантазийные человеческие одежды, словно облака пыли были нищими или призраками, что скакали рядом с дорогой.
