В тот день Кесслер забрался на холм Эстрелья и прогулялся по районам Эстрелья и Идальго, а также прошелся по окрестностям вдоль дороги на Пуэбло Асуль и увидел пустые, как коробки из-под обуви, ранчо, крепкие, отнюдь не элегантные и бесполезные строения, что возвышались в конце дорожек, впадавших в шоссе на Пуэбло Асуль, а потом ему захотелось осмотреть районы близ самой границы: Мехико — это совсем рядом с Эль-Адобе, а это уже, на минуточку, Соединенные Штаты, бары и рестораны и гостиницы района Мехико и главный проспект, по которому с громовым рычанием проносились грузовики и машины, направлявшиеся к пограничному посту, а потом Кесслер со свитой поехал на юг по проспекту Хенераль Сепульведа и шоссе на Кананеа, где они съехали в район Ла-Вистоса, куда полиция не решалась заезжать, да, сказал ему один из судейских, тот, что вел машину, а другой горько покивал, словно бы отсутствие полицейских в районах Ла-Вистоса, Кино и Ремедьос Майор было пятном на их чести, и это пятно молодые энергичные люди носили на себе с горечью — кстати, почему с горечью? — ибо безнаказанность им совсем не нравилась; а чья безнаказанность? — да бандитов, что контролировали эти Богом забытые районы; и тут Кесслер задумался: поначалу, глядя из окна машины на ландшафт, рассыпающийся на глазах, он с трудом мог вообразить любого из здешних трудяг, покупающим наркотики, без труда — потребляющим, но с очень, очень-очень большим трудом их покупающим: они там что, карманы выворачивали, чтобы наскрести несколько монет на дозу; нет, все это прекрасно можно было вообразить в черных и латиноамериканских гетто на севере, но даже эти гетто походили на обычные жилые районы — здесь же царили хаос и запустение; но полицейские покивали, выпятив свои сильные молодые челюсти, да, так и есть, здесь торгуют кокаином и всяким еще мусором, и тогда Кесслер снова оглядел рассыпающийся — или уже рассыпавшийся — ландшафт как пазл, который складывался и разваливался каждую секунду, и попросил водителя отвезти его на свалку Эль-Чиле, самую большую нелегальную свалку в Санта-Тереса, свалку больше муниципальной, куда сваливали мусор не только фабричные грузовики, но также и мусоровозы, задействованные муниципалитетом, и грузовики и фургоны других частных компаний, что работали субподрядчиками или вывозили мусор из мест, где не действовали муниципальные службы, и машина тогда съехала с земляных дорог и, как казалось, возвращалась в район Ла-Вистоса и шоссе, но затем вдруг повернула и поехала по более широкой — пусть и такой же пустой — улице, где даже кусты стояли под толстым слоем пыли, словно бы тут упала ядерная бомба и никто этого не заметил, заметили только те, на кого она упала, подумал Кесслер, но те ничего не расскажут, потому что сошли с ума или мертвы, и, хотя они ходят и смотрят на нас, их взгляды и глаза происходят из западных фильмов, так там смотрят индейцы и плохие парни, естественно, это глаза безумцев, взгляды людей, что живут в другом измерении, а их взгляды уже не касаются нас, то есть чувствуются, но не касаются, не прилипают к нашей коже, они ее пронизывают, подумал Кесслер, протягивая руку к кнопке, чтобы опустить стекло. Нет, не открывайте окно, сказал один из судейских. Почему? Из-за запаха. Пахнет мертвечиной. Плохо пахнет. Через десять минут они приехали на свалку.
А вы что по этому поводу думаете? — спросил один из журналистов адвоката. Та опустила голову и посмотрела сначала на репортера, а потом на Хааса. Чуй Пиментель ее сфотографировал: казалось, ей не хватает воздуха и ее легкие вот-вот взорвутся, хотя в отличие от тех, кому не хватает воздуха, она сидела не красная, а очень бледная. Это была идея сеньора Хааса, сказала она, и я необязательно с ней согласна. Потом она заговорила о том, что сеньору Хаасу практически отказано в защите, о суде, который беспрестанно откладывают, об уликах, которые теряются, о дающих ложные показания свидетелях, о лимбе, в котором живет ее подзащитный. Любой на его месте получил бы нервный срыв. Журналистка из «Независимой» смотрела на нее с презрительным интересом. Вы же в отношениях с Клаусом, правда? — спросила она. Она была молода, ей еще не исполнилось и тридцати, и она привыкла говорить с людьми прямо и иногда жестко. Адвокату уже было за сорок, и она казалась усталой, словно провела несколько бессонных ночей подряд. Я не буду отвечать на этот вопрос, отозвалась она. Он не имеет отношения к делу.
