ний жилец своего нового адреса, отец семейства (член партии) сухо ответил, что нет, но Райтера перед уходом остановила на лестнице одна из дочек, старшая и самая красивая, и сказала, что знает, где Хальдер живет в данный момент. Потом она пошла вниз по лестнице, а Райтер пошел за ней. Девочка утащила его в какой-то городской сквер. Там, в укромном углу, недоступном нескромным взглядам, она вдруг развернулась к нему, словно впервые видя, и прыгнула на грудь, запечатлев на губах поцелуй. Райтер отстранил ее и спросил, с чего это она вздумала с ним целоваться. Девушка ответила, что счастлива его видеть. Райтер вгляделся в ее глаза тускло-голубого цвета, похожие на глаза слепой, и понял, что разговаривает с сумасшедшей.
Но даже тогда он не оставил своего намерения дознаться, что девушка знает о Хальдере. Она же сказала: не дашь себя целовать — не скажу. Они снова поцеловались. Поначалу язык девушки был очень сухой, и Райтер его лизал, пока тот не стал влажным. Так где сейчас живет Хуго Хальдер? — спросил он. Девочка посмотрела на него как на упрямого ребенка. А ты не догадываешься? — сказала она. Райтер отрицательно помотал головой. Девушка (а было ей от силы шестнадцать) расхохоталась, да так сильно, что Райтер забеспокоился — как бы полиция не нагрянула, и снова заставил ее замолчать поцелуем.
— Меня зовут Ингеборг,— сказала девушка, когда Райтер отлепил свои губы от ее.
— Меня зовут Ханс Райтер.
Тогда она посмотрела под ноги, на песок и камушки, и вдруг заметно побледнела, словно на грани обморока.
— Мое имя,— повторила она,— Ингеборг Бауэр, надеюсь, ты меня не забудешь.
И с этого момента они перешептывались, с каждым словом все тише и тише.
— Нет, не забуду.
— Поклянись.
— Клянусь.
— Чем клянешься? Мамой, папой или Богом? — спросила девушка.
— Богом клянусь,— ответил Райтер.
— Я не верю в Бога.
— Тогда клянусь матерью и отцом.
— Эти клятвы ничего не стоят,— проговорила девушка,— родители — что это за клятва? Все стараются про них забыть.
— Я нет,— удивился Райтер.
— Ты тоже. И я, и ты, и все люди.
— Тогда я поклянусь, чем хочешь.
— Ты поклянешься мне своей дивизией? — спросила девушка.
— Я клянусь тебе своей дивизией, моим полком и моим батальоном,— сказал Райтер и добавил, что клянется также своим корпусом и армией.
— Вот только не говори это никому,— сообщила девушка,— я ведь и в армию не верю.
— А во что веришь?
— Мало во что,— после задумчивого молчания проронила девушка. — А временами я даже забываю, во что верю. Их мало, очень мало, а вещей, в которые я не верю, много, очень много, и они даже прячут за собой то, во что я точно верю. Вот сейчас, к примеру, я ни одной не могу вспомнить.
— В любовь веришь?
— Ну, честно говоря, нет,— ответила девушка.
— А в честность?
— Да ну, даже меньше, чем в любовь.
— Веришь ли ты в закаты, в звездные ночи, в прозрачные рассветы?
— Нет-нет-нет.— И девушка сморщилась от отвращения.— Не верю я в такие глупости.
— Ты права,— вздохнул Райтер. — А в книги?
— Еще меньше,— отозвалась девушка. — Кроме того, у меня дома есть только нацистские книжки, нацистская политика, нацистская история, экономика, мифология, поэзия, романы и пьесы — все только нацистские.
— Я не знал, что нацисты так много понаписали,— удивился Райтер.
— Ты, как я погляжу, вообще мало чего знаешь, Ханс, зато целуешься хорошо.
— Это правда,— согласился Райтер, который всегда был готов признаться в собственном невежестве.
К этому времени они уже прогуливались по парку, взявшись за руки, и Ингеборг иногда останавливалась и целовалась с Райтером; любой, кто бы их увидел, подумал: вот молодой солдатик и девушка, а денег пойти куда-нибудь у них нет, и они крепко влюблены, и им многое нужно друг другу рассказать. Тем не менее, если бы этот гипотетический наблюдатель подошел к парочке и посмотрел им в глаза, то увидел бы: девушка безумна, и молодой солдатик это знает, но ему плевать. На самом деле Райтеру, после всех этих поцелуев и прогулок, было интересно вот что: узнать наконец-то, что это за вещи, которыми Ингеборг считает достойным клясться. Так что он спрашивал и спрашивал, и перечислил сестер девушки, и даже город Берлин, и мир во всем мире,
и детей во всем мире, и птиц во всем мире, и оперу, и реки Европы, и картины, ах, изображающие античных любовников, и ее (Ингеборг) жизнь, и дружбу, и юмор, и все, что ему пришло в голову, но та все отрицала и отрицала, пока, посетив каждый укромный уголок парка, девушка не вспомнила две вещи, которые считала достойными клятвы.
— Хочешь знать, что это?
— Еще бы! — воскликнул Райтер.
— Я скажу, только не смейся.
— Не буду!
— Вот прямо я скажу, как есть, и ты не засмеешься?
— Не засмеюсь.
— Первое — это гроза,— произнесла девушка.
— Гроза? — искренне удивился Райтер.
— Ну, сильная такая гроза, когда небо черное, а воздух серый. С громом, молниями, зарницами, и чтоб крестьянина зашибло молнией на ферме.
— Кажется, я понял,— покивал Райтер, который очень не любил грозы. — А вторая?
— Ацтеки.
— Ацтеки? — еще сильнее удивился Райтер. Это было даже похлеще гроз.
