В новом выпуске «Библиотеки авангарда» — первое переиздание романа поэта, прозаика, художника, авиатора, виднейшего участника футуристического движения В. В. Каменского «27 приключений Хорта Джойс» (1924). Опираясь на традиции авантюрной и научно-фантастической литературы, Каменский синтезирует в своем романе многочисленные сквозные темы собственного творчества, выдвигает представление о действенной, управляющей событиями «радио-мысли» и идеи, близкие к концепции ноосферы. Одновременно в романе властно звучат центральные для Каменского мотивы единения с природой, возрождения в смерти. Роман «27 приключений Хорта Джойс» — значительное, но несправедливо забытое и недооцененное произведение русского авангарда — теперь впервые за долгие десятилетия возвращается к читателю. К изданию приложен рассказ «Аэроплан и первая любовь» (1911), ставший для Каменского зловещим прозрением, экспериментальные и заумные стихотворения 1920-х гг. «Вавилон фонетики», «Пляска букв э-л-е-к-т-р», «Непрерывностью тока» и поэма «Цувамма», публикуемая по первому изданию 1920 г.
Нашей охотничьей Каменке — посвящаю.
Хорт родился в уездном, северном, заброшенном городе.
Родился на вонючей болотной окраине, где жили его бедные родители.
Отец 29 лет служил конторщиком на железной дороге.
Болезненная мать несколько раз рожала детей, и все они через год-два умирали от дизентерии.
Случайно в живых остался последний — Хорт, рыжий и плаксивый.
Отец, скромный, забитый и бездарный скончался от туберкулеза легких.
Мальчику тогда было пять лет.
Мать получала жалкую пенсию и, чтобы не замереть с голоду, стирала белье с починкой.
И после каждой стирки болела, стонала, жаловалась на судьбу, плакала, ходила в церковь и на кладбище.
Хорт рос, как репей в огороде.
Заметно и ненужно.
Все овощи, а он — репей.
Все чинно и спокойно кругом жили в своих домах — так казалось — все были довольны своими углами.
Тюлевые занавесочки украшали голубые оконца и герань на подоконниках.
Хорт начал ходить в школу.
Все овощи, а он — репей.
И в школе он увидел, узнал, почувствовал, что он сын больной прачки.
Что он всегда голодный и обиженный.
— Рыжий сопляк! Рыжий сопляк!
Кричали обыкновенно ему школьники, засовывая пальцы в драные места рубахи или штанов.
Хорт терпел, учился, ревел, дрался, мстил, бегал, пускал змейки, голодал и помогал матери развешивать сырое белье.
Это продолжалось до 11 лет.
Хорт кончил ненавистную школу и решил попробовать зарабатывать, чтобы как-нибудь остаться в живых.
Мать попросила железнодорожное начальство во имя памяти труженика мужа дать место сыну.
Хорт стал рассыльным в канцелярии железной дороги и был обязан топить печи.
И был обязан чистить служебную уборную.
Жизнь потекла в сплошном унижении.
Чистка грязной уборной выедала глаза Хорту и дни его юности были загаженными…
Каждый входивший в служебную уборную был его палачом, отсекавшим невинную голову.
За что, за что?
А мать стирала белье, болела, жаловалась на судьбу и ходила на кладбище.
До 13 лет Хорт служил рассыльным, а потом ему улыбнулось счастье: его освободили от чистки уборной и начали приучать несчастного парня кое-что переписывать в канцелярии.
Но руки ему никто не подавал, так как его прошлое пахло не совсем-то привлекательно.
И вообще с ним никто не дружил, никто не разговаривал.
Только жалости ради учили Хорта как-нибудь усвоить канцелярскую работу, чтобы впоследствии выйти и стать человеком с положением.
И вот — наконец — пятнадцати лет Хорт Джойс был зачислен конторщиком бухгалтерии железной дороги.
На один момент Хорту и его матери показалось, что судьба не так уж несправедлива и жестока, что в будущем может быть ждет их удача.
Может быть…
Даже успех, даже благополучие!
Ах, если бы это так случилось: ведь они нечеловечески нестерпимо страдали, изнывали в борьбе за жизнь, унижались, жаловались на судьбу, нищенствовали, болели, молились, ходили на кладбище, мыли белье, голодали, мерзли, терпели, ждали, надеялись…
И вот Хорт Джойс отныне — конторщик бухгалтерии железной дороги.
Он рано встает от сна, он рано пьет кирпичный чай с черным хлебом и солью, он сосредоточен, он более, чем исправно, первый среди служащих приходит на службу.
Он, как взрослый, сшил себе черную тужурку с обкороченными рукавами и работает молча, упорно, без передышки.
Уходит со службы последним.
И за все это получает столько, сколько хватает прожить неделю или 10 дней; а остальные двадцать — голод, с куска на кусок.
А там опять — получка.
Снова десять дней возрождения.
И опять двадцать дней беспросветной нужды.
Однако ему начали, хотя и брезгливо, подавать руку и даже разговаривать.
Так изо дня в день, из недели в неделю, из месяца в месяц, из года в год.
Хорту исполнилось 18 лет.
За эти три года исправной службы он получил такую прибавку, что голодал теперь не двадцать дней в месяц, а 15 или 12.
Однажды в праздничный день, когда мать вернулась от обедни с кладбищенской церкви, она за чаем сказала:
— Слушай, Хорт. Я больна и стара — ты видишь. Я не могу больше работать и не хочу камнем висеть у тебя на шее. Разреши мне руки на себя наложить… Я уйду, я так устала, измучилась. Там, на могиле отца твоего, прикончу с собой… Отпусти старуху, отпусти… Зачем я тебе? Ты как-нибудь пробьешься, вылезешь, выйдешь, а я — камень на шее твоей… Отпусти. Я мешаю, я в тягость тебе. Разреши, освободи, сын, сынок мой, сыночек. Ну…
От боли и ужаса стиснул зубы Хорт, проскрипел челюстями, сдавил горловыми мышцами глотку, сжал в комок свое сердце, остановил слезы, чтобы градом не брызнули, дышать перестал, замер, застыл, заледенел.
И долго оставался так, долго: все никак понять не мог, что случилось такое и зачем жизнь вдруг сразу страшной стала, убийственной стала.
Зачем мать решила руки на себя наложить и отпустить просит…
В ушах зачем такой тихий звон:
— Сын, сынок мой, сыночек…
