Навстречу им старый кореец. Со своей синей сумкой. Ноги еле волочет. И смотрит будто бы мимо всего вокруг разом.
Он словно бы и не заметил свору, что слюняво материлась и гоготала. Ни один мускул на лице не дрогнул. Как шёл, так и шёл.
Это Шмыгаря и взбесило. Как любому ничтожеству, ему нравилось, когда его боялись. Когда, завидев его, нервничали, переходили на другую сторону улицы, взглядом с ним пересечься не осмеливались.
А тут ноль реакции. Кореец их не боялся – они это чувствовали. Это им поперёк горла и встало. Не боится – значит, не уважает. Злой, но трусливый зверь всегда такие вещи тонко улавливает. А шпана – это звери и есть.
Старику всё равно. Как шёл, так и шёл.
Кодла приумолкли. Шмыгарь встал у корейца на пути. Тот остановился. Не попытался обойти препятствие. Взгляд всё так же в никуда.
«Куда идёшь, дед?» – спросило главное кодло. Дыхнуло на корейца перегаром, зычно шмыгнуло носом, харкнуло соплями на асфальт.
Кореец молчал.
«Тебя спрашиваю!» – напирал, на глазах свирепея, Вихров.
Старик молчал. Остальная шпана наблюдала. И мысли у них в бошках оч-ч-ч-чень нехорошие роились. Они предчувствовали дурное.
«Деньги есть, дед?» – спросил Шмыгарь. «Да отвянь ты от него, – робко встрял один из дружков. – Он походу немой». «Завали ебало, – отмахнулся главарь. – Сам разберусь».
Старик молчал. Застыл. Лицо не выражало ровно ничего. Словно не человек, а заводной робот, что кое-как курсирует туда-сюда по одной и той же малолюдной улице.
«Чё у тя в сумке, а, козёл узкоглазый?» – всё не унимался Шмыгарь. Он легко выхватил у жертвы ту самую тряпичную сумку.
Открыл. Заглянул.
Фонари в тот вечер, хоть и через один, но горели, и он сразу увидел,
Кореец всё так же молчал – ждал… нет, ЗНАЛ,
Шмыгарь своими безумными гноящимися глазищами уставился внутрь сумки. Нахмурился.
Вскрикнул.
На дне лежало что-то с кулак размером. Оно ринулось ему в лицо. Ни один из дружков так и не сумел толком разглядеть, что это было, – оно непрерывно и стремительно двигалось. Да и цвета какого-то непонятного – синюшного, не синюшного, поди разбери.
Вихров выронил сумку и облапил своё лицо, пытаясь отодрать то, что к нему прилипло. Возил руками, размазывал – всё без толку. А потом пятно ловко заползло ему в ноздрю и исчезло под черепушкой.
Шмыгарь отнял руки от лица и взревел, как смертельно раненный бык на корриде. Выхватил из кармана нож, ринулся на одного из дружков – вспорол его продольно, как мешок с картошкой, кишки наружу выпали. Другие двое тоже не успели опомниться. Второго он полоснул по лицу, гла́за лишил. А третьему повезло – у него только куртка пострадала. Осатанело вопя, Шмыгарь бросился прочь, в темноту.
Кореец наклонился, подобрал сумку – неторопливо так, невозмутимо, по-старчески. По-прежнему не обращая ни на что вокруг внимания, поплёлся дальше своей дорогой.
Горелый таракан шлёпнулся на пол.
Кухню заполнило молчание. Только ходили ходуном челюсти у дядь Володи, который с аппетитом уничтожал бутерброд из шпротины и куска хлеба.
– Шмыгеля этого твоего таки нашли? – спросил наконец Илья.
– Нашли-нашли. Куда б он делся. Всю ночь под мостом на даче заброшенной просидел. В угол забился. К утру посинел, от холода колотун мама не горюй.
– Арестовали?
– Ага.
– А дружков?
– А что дружки. Они ж как потерпевшие по делу проходили. Тот, которому Вихров кишки выпустил, на месте дух испустил. Тот, что глаза лишился… ну, он глаза лишился. А третий… не знаю. Наверное, куртку в ателье отнёс заштопать. Те двое с хулиганством завязали, больше не высовывались. Но, насколько я слышал, всё равно у обоих жизнь наперекосяк пошла. Кажись, и в живых их уж нету.
– А сам Шмыгель?
– А сам Шмыгарь в тюряжку присел с увесистым сроком. На допросах не говорил ничего, молчал всё время. Клещами сло́ва не вытянешь. Но врачи признали вменяемым, в психушку не взяли. В тюряжке скоро и помер. Нашли у него в голове здоровенную мозговую опухоль. Я снимки видел – зрелище такое, что обосраться. Синюшная херовина на полмозга. У неё будто бы много тоненьких лапок, и она ими крепко мозг держит. А сверху – три тёмных пятна, как рожица улыбчивая. Бр-р-р-р-р-р… Жуть жуткая!
Помолчали. Выпили.
– А кореец тот живой? – спросил Илья. – Или умер? Или пропал куда?
– Живее всех живых. Я его изредка встречаю. Всё такой же.
– Не пробовал с ним заговорить?
– Он всякий раз… захочешь с ним заговорить – тебе будто бы что-то мешает. Или отвлекает. Детишки мячиком в тебя пульнут из-за школьного забора – уже, считай, фокус потерял. Миг спустя глядь – а старика поминай как звали.
– А домой к нему нагрянуть?
– Так и не выяснили, где живёт. Сколько ни копали, нету такого человека.
– Может, просто без прописки?
