А что до старого большевика, совхозного организатора… Был он не из трусливых. Россказни эти услыхал, да хренушки поверил. Атеист ведь, материалист, убеждённый марксист-ленинец-сталинец. Кулачищем по столу жахнул, наган хвать да и отправился в топкое то место посреди поля. Никто за ним не пошёл – побоялись. Влез он в самую гущу топких зарослей. Камыши в человеческий рост шелестели, словно разговаривали с ним. Кое-как добрёл, чавкая сапожищами, увязая да проваливаясь, до самого низкого места, до самой серёдки. Мутная вода ему по пояс встала…
Дядь Володя замолк, выпил, перекрестился. Пробормотал простенькие слова из молитвы. И выражение его лица совсем не предвещало доброго конца. Но Илья запомнил, что совхозный организатор дожил до старости и что именно от него, из первых уст, услыхал бывший мент ту историю.
– Ну а дальше-то что? Нашёл-таки Чёрного Плясуна? Встретились, выпили?
– Ты, солдат, шибко-то не ёрничай, – осадил его дядь Володя. – Ничего хорошего там. Что дальше было – мне дед говорить наотрез отказался. Только почему-то обмолвился, будто бы вскользь, что, мол, сгинул он навсегда, – и фамилию свою назвал. О себе в третьем лице, понимаешь? Я поначалу не сообразил, об чём речь. Вопросы ему задаю, а он сидит улыбается как умалишённый. А с передних вставных зубов слюна на рубашку капает. Служил я долго, повидал много. Но тут, уж поверь, даже мне поплохело. Я встал, раскланялся и ушёл. С надеждой, что никогда больше этого старика не увижу. Так и случилось: не видал я его больше.
– Ты сказал, он помер…
– Не совсем.
– Разве можно «не совсем» умереть?
– Как-то ранним утром весной вышел он из подъезда. При параде, грудь в орденах. Отправился в ту сторону, где котельная. Больше его не видали.
– Опять котельная… – вздохнул Илья, а сам стал подумывать, как бы поскорее улизнуть домой отсыпаться. Голова варила с трудом, перед глазами плыло. Небритая дядь Володина харя то раздавалась вширь, то ужималась и вытягивалась от пола до потолка.
– Конечно. А знаешь почему?
– ?
– А потому, что котельную ту построили аккурат там, где раньше на поле заболоченная лощина была. Смекаешь? Говорят, строить тяжело было, почва совсем ни к чёрту. Промоина. Но градостроительный план попробуй не выполни – по шапке надают. Вот и вышло тяп-ляп. Видать, потому и прикрыли раньше положенного, что обвалилось там что-нибудь да кого-нибудь пришибло насмерть. Такие дела замять умели – уж я-то знаю. Вот тогда только для новой котельной и разыскали с горем пополам другое место, приткнули – тут уж пришлось, никуда не денешься.
– И ты считаешь, – сказал Илья, подавляя тяжёлую отрыжку, – что там какой-то портал в параллельный мир, откуда к нам всякая нечисть лезет?
Хозяин зычно, не стесняясь рыгнул. Таракан, которого его боковое зрение уже заприметило на подоконнике, почувствовал опасность – юркнул в щель.
– Я в такую херню не верю, – сказал дядь Володя. – Но факты-то налицо! Вот хочешь, я тебе кой-чего покажу?
Он резво вскочил с табуретки и, шаркая драными тапками, исчез в затхлой глубине квартиры. Долго рылся в ящиках комода, рычал, матерился.
Вернулся.
– Во! Гляди!
На стол перед Ильёй легла старая чёрно-белая фотокарточка с фигурно обрезанными краями. Он сфокусировал на ней свой пьяный взгляд.
– Ну и чего?
– На ли́ца гляди.
Крыльцо приземистого здания детского сада. По бокам – высокие снежные сугробы. А между ними на ступеньках сгрудились дети – с десяток малышей в зимних пальтишках, сапожках, вязаных шапочках. В ручонках лыжи, палки.
Фотокарточка хоть и чёрно-белая, но видно, что день морозный, солнечный. Для лыжной прогулки лучше не придумать. Потом на тихом часе спишь как убитый.
Вроде дети как дети. Но что-то с ними не так. У нескольких малышей лица какие-то… недетские. На глазах плёнка порока. Как у прожжённых взрослых уголовников-рецидивистов. Ухмыляются, словно знают: скоро найдётся чем поживиться. Или над кем поизмываться. Унизить девушку на глазах парня, пощекотать ей финкой рёбра, упиваясь своей силой и безнаказанностью.
У остальных детей (тех, что с
Воспитательница стоит рядом – улыбка вымученная, глаза потухшие. Так смотришь, когда устал бояться и ждать развязки. Когда одновременно и страшно, и безразлично, что
– Что это за дерьмо? – спросил Илья. Навалилось болезненное отрезвление.
– Это дети, – закурил дядь Володя и хитро сощурился.
– Детский сад – один из этих трёх? – кивнул на окно Илья.
– Не. Эти – не единственные три здесь. Подальше, рядом с пятьдесят шестой школой, как раз где котельная, ещё есть. Фотокарточка оттуда.
– Что с ними такое? – недоумевал Илья.
– Чёрт знает. Я тогда ещё совсем молодой был. До меня только слухи дошли. А фотокарточка эта мне в руки много лет спустя чисто случайно попала. Говоря проще, я её спёр. Хе-хе. Во время развала и суматохи всем на всё было насрать, а я собирал кой-какие материальчики, да-а-а-а-а… – Он мечтательно затянулся сигаретой.
– Так что с этими детьми?
