— Старый друг... — задумчиво пробормотал генерал, глаза которого видели перед собой не скромную обстановку накрытого мраком кабинета, а события двадцатишестилетней давности. — Старый друг, где же покоятся сейчас твои бренные кости, и сказал ли хоть кто-нибудь тебе «спасибо» за то, что ты умер в чужой далекой стране...
Вопросы не требовали ответа, поэтому рука, живущая своей жизнью, опять потянулась к стакану, но в этот момент в дверь тихо постучали, и после некоторой паузы на пороге появился адъютант, который ненадолго разогнал стаю кровавых призраков, скалящих зубы по углам сумрачно-темного кабинета.
— Генерал Пэтчетт, просит принять.
Всего четыре слова. Скупая и по-военному отточенная манера подачи информации. Ничего лишнего и напускного. Все предельно четко и только по существу.
— Пэтчетт?! — Генерал криво усмехнулся, подумав о том, что еще один старый приятель пришел к нему с того света, чтобы лишний раз напомнить герою-предателю, как низко он пал. — Пэтчетт?! — переспросил Коррел, возвращаясь к суровой действительности.
— Так точно, сэр.
За все годы службы под началом легендарного генерала адъютант ни разу не видел этого волевого деятельного человека в подобном состоянии, но многолетняя выучка дала себя знать и на этот раз — ни жестом, ни взглядом застывший в дверях подчиненный не выразил своего удивления.
— Пусть пройдет...
После непродолжительного раздумья генерал, похоже, пришел к некоему решению, после чего адъютанту показалось, что он видит своего прежнего начальника — великую целеустремленную личность, ставшую легендой уже при жизни.
Боясь, что мираж неожиданно исчезнет, стоящий в дверях человек резко развернулся на каблуках и покинул стены кабинета. Уже на выходе ему померещилось, что тень на стене имеет неожиданно странно-причудливую форму и напоминает ему... Нет, он не стал продолжать эту мысль.
«Просто сегодня с самого утра был нескончаемо длинный и напряженный день, вот нервы и расшалились», — решил он про себя, выйдя в ярко освещенную приемную.
— Генерал Коррел ожидает вас.
Пэтчетт решительной походкой миновал адъютанта, шагнув из полосы света в сумрак огромного кабинета. Контраст был настолько разительным, что его глазам понадобилось несколько секунд, чтобы окончательно привыкнуть к смене освещения.
— Пить будешь?
Вопрос, мягко говоря, застал гостя врасплох.
— С вашего позволения...
— Пэтчетт...
Голос хозяина звучал как-то слишком уж монотонно-безжизненно. Создавалось такое впечатление, что генерал успел, что называется, конкретно накачаться, прежде чем его побеспокоил нежданный посетитель, хотя бутылка, стоящая на столе, была опустошена всего лишь на четверть.
— Пэтчетт, мы знаем друг друга слишком давно, чтобы обременять себя никому не нужными условностями... Да... Восемь лет назад ты совершил, с моей точки зрения, недостойный поступок, заменив понятия о воинской чести интересами бизнеса, и с тех пор мы не общались. Но сейчас все изменилось. Я подослал к тебе убийцу, чтобы, выражаясь языком скупых военных отчетов, «пожертвовав малым, сохранить все остальное», и это в некотором роде уравняло наши позиции. Можешь считать, что мы квиты, поэтому садись — и давай выпьем, как в старые добрые времена нашей далекой сумбурной молодости, а затем ты расскажешь, зачем пришел.
Гость на секунду замешкался — весь четко продуманный план разговора был скомкан с самого начала из-за того, что хозяин кабинета даже не думал отрицать свою связь с киллером, устроившим кровавую резню в ставке генерального штаба. Впрочем, Пэтчетту удалось совладать со своими эмоциями и быстро взять себя в руки. Он удобно расположился в кресле напротив собеседника и протянул руку к предупредительно наполненному стакану.
— «Звезда Аластамы», — мгновенно определил гость после первого же внушительного глотка. — Старое доброе баснословно дешевое пойло времен Семилетней войны... Пробирает до печени и действует на мозг, словно прямое попадание пятидесятипятимиллиметрового снаряда. Еще неизвестно, отчего больше погибло народу в той войне — от вражеских пуль или от этого забористого дерьма...
— А ты, как я посмотрю, ничего не забыл. — Губы Коррела растянулись в невеселой усмешке.
— Могу сказать даже больше — эта бутылка принадлежала сержанту Лестику, и ты свято хранил ее как бесценную реликвию на протяжении последних двадцати шести лет.
— Верно.
Казалось, генерал ничуть не удивился осведомленности собеседника. Впрочем, ничего странного в этом не было — когда-то давно, в прошлой жизни, они были достаточно дружны, чтобы позволить себе быть откровенными друг с другом.
— Ну, раз ты и без меня все знаешь, тогда зачем, собственно говоря, пришел?
— Чтобы задать пару вопросов.
— Всего лишь пару?
