Приблизительно в это время я впервые побывал дома у Йонни и Сюзаны, и мы проговорили с Йонни больше двух часов, сидя в гостиной, где на стене висели фотографии обнимающихся Йонни и Сюзаны в день его спасения. Йонни на этих фотографиях выглядел слабым и бледным, но в то же время счастливым. Вспоминая аварию и голод, он не мог сдержать слез, но ему надо было это сделать – рассказать кому-то историю – и таким образом очиститься. «Я рада, что вы пришли и поговорили с ним, – призналась мне потом Сюзана. – Он как будто сбросил с плеч какой-то груз. Ведь он твердо держал свое обещание и никому ничего не рассказывал».
Второй раз я пришел домой к Йонни несколько месяцев спустя, после того как Марта подала на него в суд. Со мной пришли сценарист Хосе Ривера и кинопродюсер Эдвард МакГерн, и когда мы спросили Сюзану о законной жене ее любимого, она предложила нам поговорить с ней самим. «Марта живет через улицу, – сказала Сюзана. – Йонни покажет, где именно. Йонни, пойди покажи», – скомандовала она. И когда Йонни посмотрел на нее с явным сомнением на лице, Сюзана рассмеялась и озорно сказала: «Не бойся, я тебя за это не укушу!»
Йонни прошел до угла дома и перешел дорогу. Мужчина, который прославился на весь мир как Дон Жуан из шахты «Сан-Хосе», указал на дом через несколько дворов, с легкой улыбкой, то ли смущенной, то ли хитрой – я так и не понял.
Мы общались с Мартой Салинас всего несколько минут, при свете горящих свечей и ламп, выставленных в витрине соседнего магазина. Марта рассказала, что собрала письма, которые Йонни писал ей из шахты, и продала их американскому журналисту. Когда мы закончили разговор, она спросила:
– А Йонни уже получил деньги за фильм?
– Нет, сеньора, – ответил я. – Еще нет.
Помимо тридцати трех шахтеров, немногие знали в точности, о чем говорил Хосе Энрикес, будучи под землей, но во всем мире он был известен как Пастор. Через несколько недель после освобождения из «Сан-Хосе» Энрикес выступил перед целой толпой верующих в большой Евангелической церкви в Сантьяго, в присутствии нескольких своих товарищей-шахтеров. «Я видел перед собой тридцать трех человек, смиренных перед лицом Бога, – сказал он, кратко рассказав о собраниях, которые он проводил под землей. – И сейчас я благодарю Господа за эту возможность испытать на себе его великую силу. Вмешательство Бога не подлежит сомнению. И пусть никто не отрицает этого. Только благодаря ему мы все здесь». – С этими словами он поднял кулак в жесте победителя. В последующие дни и недели он мог бы легко использовать свою славу «пастора», чтобы организовать целый проповеднический тур, поскольку договор, которые подписали Тридцать Три, разрешал им говорить с кем угодно и на любые темы – но только не выдавать секретов первых семнадцати дней под землей. Но вместо этого Энрикес бо́льшую часть времени оставался дома. Когда же он все-таки высказывался, то признавался, что он на самом деле никакой не пастор. «Думаю, то, что Бог узрел в шахте, и то, что его порадовало, – это было смирение», – сказал Энрикес в интервью христианскому радио. Смирение требовало от Энрикеса осознать, что он не пастор, потому что настоящий пастор беспрестанно несет людям слово Божье – как его дед, который много лет ездил на велосипеде от одного прихода к другому. «Я просто человек, который спустился в шахту, зная, каковы могут быть последствия».
Флоренсио Авалос, помощник начальника смены, которого первым спасли из шахты, отклонил все предложения принять участие в поездках, включая и поездку в Великобританию, куда его приглашали. В годовщину аварии в музее минералогии в Копьяпо открылась экспозиция, посвященная шахтерам, но он не поехал, даже несмотря на то, что сам президент просил его об этом, и на то, что от его дома до музея ехать всего десять минут. «Такие вещи меня не интересуют», – сказал он мне при личной встрече. Я трижды побывал у него, чтобы выслушать рассказ о пережитом в шахте «Сан-Хосе». Он все еще испытывал чувства благодарности и удивления, но в то же время не страдал от воспоминаний так сильно, как его коллеги. Флоренсио снова погрузился в рутину, выполняя работу на поверхности для горнодобывающей компании. «Я работаю, чтобы мои сыновья могли учиться, – объяснил он. – Если я не буду работать, то они не смогут ходить в школу». Мы разговаривали в гостиной, в его двухэтажном доме в Копьяпо, в районе, где живут преимущественно представители среднего класса. Он предложил мне присесть и перекусить – в той же столовой, в которой пятого августа жена готовила ему суп. Чуть позже их сын Сезар по прозвищу Але отправился в школу, и я видел, как он задержался, чтобы поцеловать папу и маму в щеку. В Северной Америке не часто увидишь, чтобы тинейджеры относились к родителям с такой любовью, и хотя в Южной Америке это вполне обычно, все же этот момент с сыном рабочего смены А был очень трогателен. Как и все традиции в семье Авалосов, этот ритуал стал как бы более глубоким и важным после спасения Флоренсио из шахты.
