Потом читает свои стихи молодой поэт Давид Кнут. Тот же заупокойный тон, та же тематика — безверие, которое страшит поэта, горькая дума о стихах, которые, как ему кажется, никому не нужны, неизбывная тоска, отсутствие уверенности в себе. И вдруг неожиданная скрипучая реплика Бунина:
— Послушайте! У вас кто-то там опускает лицо. Разве можно опускать лицо?..
Его коробит, что люди забывают русский язык. А поэт читает и читает:
В заключение Мачульский декламирует стихи «матери Марии», замученной эсэсовцами. Эти стихи все слушают стоя. Стихи действительно сильные, проникнутые чувством ненависти к врагу.
Вечер заканчивается. Люди раздвигают стулья, берутся за шляпы, направляются к выходу. Мы подходим к Бунину. Его лицо освещается каким-то внутренним светом, когда он узнает, что мы из СССР. Но тут же зачем-то он гасит этот свет и с деланной живостью начинает говорить:
— Ну, как вам Париж? Ничего городишко? Вот привык, знаете ли. Сколько мы тут живем? А?
К нему протискивается через толпу жена, седая как лунь.
— Да, да, с тысяча девятьсот восемнадцатого года. Что же это? Двадцать восемь лет... Да. Двадцать восемь лет!
Он немного озадаченно повторяет эту цифру, словно в первый раз осознает: много лет прошло с тех пор, как он оторвался от родины. Отвлекаясь, он обращается к жене:
— Вот видишь, они оттуда, из Москвы. Все по воздуху, по воздуху летают. Им ничего, что дороги разрушены...
Какая-то затаенная нотка грусти и зависти в этих словах:
— А вы сюда надолго?
— Да вот закончим дела — вернемся.
— А где остановились?
— В отеле...
— И вас сюда, к нам, пускают? — с неподдельным удивлением говорит жена Бунина.
Все смеются. Она рассматривает нас жадно, потом говорит:
— А Зотовых вы, случайно, в Москве не знали?
Бунин раздраженно машет рукой:
— Ну что ты, матушка, говоришь! Сколько лет прошло, где уж...
— Ну что же, а дети-то? Дети, может, инженерами стали?
Он опять озадачен. Видимо, ему как-то в голову не приходило, что дети, которые двадцать восемь лет назад были совсем крошечными, теперь давно уже взрослые.
Разговор заходит о минувших трудных годах. Бунин рассказывает, что все это время жил на юге, покинув Париж.
— Не мог я видеть немцев!
Он упрямо продолжал писать рассказы — это все, что оставалось в жизни. Сейчас с большим трудом нашел издателей. Книга рассказов «Темные аллеи» выходит в Швейцарии на русском языке. Одновременно рассказы печатаются в Париже (на французском языке). Всего две тысячи экземпляров...
Узнав о том, что мы останавливались в Берлине, Бунин с огромным интересом расспрашивает, как выглядит бывшая столица гитлеровского рейха сейчас, и потом со вкусом говорит:
— Так им и надо! Так им и надо, негодяям!
Спрашиваю Бунина, не собирается ли он к нам, в СССР.
Он отвечает неуверенно:
— Да где уж! Стар стал... И с транспортом туговато... Конечно, надо бы съездить... Да вот не знаю...
Мы распрощались.
Не раз после этого мне доводилось встречаться с русскими эмигрантами в самых различных уголках Франции — и в далеком южном Авиньоне, и на севере, в долине Уазы, и в маленьких городках, окружающих живописным кольцом Париж. Всегда при этих встречах бросалась в глаза какая-то растерянность, неуверенность, я бы сказал, беспомощность этих людей. Столько лет прожили они на чужой земле, но не сроднились с нею; их по-прежнему снедала тоска по оставленной ими родине; они жадно ловили каждую весточку из СССР и снова и снова задумывались: пустят или не пустят? Простят или не простят?
И вот, когда в 1946 г. был обнародован Указ Президиума Верховного Совета СССР «О восстановлении в гражданстве СССР подданных бывшей Российской империи, а также лиц, утративших советское гражданство, проживающих на территории Франции», обе русские газеты «Советский патриот» и «Русские новости» (бывшие «Последние новости»), выходившие тогда в Париже, напечатали этот Указ аршинными буквами в своих экстренных выпусках. У дверей советского консульства собрались толпы людей с заявлениями о приеме в советское гражданство. Подкатила целая колонна такси — это русские шоферы приехали в консульство, чтобы выразить свою благодарность Советскому правительству.
