— Что за глупости? — ответствовал брат Антоний с нетерпением, не соблаговоляя поднять взгляд в небо, в которое указывал палец мальчика. (Впрочем, он уже это видел). — Конечно же, их не существует! Каким нечестивым суевериям вы позволяете ввести себя в заблуждение? Вскоре я, пожалуй, обнаружу вас в джунглях, приплясывающих и бьющих в тамтамы. Итак, Джеймс, я вам задал вопрос…
Первый мальчик опустил голову.
— Я только подумал…
— Точнее, вы не подумали! Потому как если бы вы это сделали, вы бы поняли, что перед вами всего лишь оптическая иллюзия, вещь в мире самая заурядная. А теперь возвращайтесь в класс. Вы уже на десять минут опаздываете на урок арифметики.
И произнеся эти слова, преподобный отвесил мальчику по-простому удар битой по заднице.
Оптическая иллюзия была мгновенно забыта. Да и не стоила она того — арифметика, конечно же, важнее.
Лагуна неожиданно стала центром бури. Когда прозаическая сила тяжести завладела пирамидой, Мванга Хва покачнулся и отступил от Томаса.
«Это невозможно, — подумал Томас. — Этого не может быть».
Падение пирамиды убыстрилось.
«Это сон, всего-навсего. Во сне случается летать. А поскольку мне снится, что я падаю, и я не замедлю оказаться на земле, то, значит, я вот-вот проснусь».
Пирамида падала с ускорением десять метров в секунду за секунду. Рухнув, она раздавила в лепешку несколько человек, и тело самого Томаса Мванга Хва нельзя было уже опознать с уверенностью.
В этот момент в заповеднике, расположенном на расстоянии многих миль, мальчик из аборигенов, примерно того возраста, что и Томас, уронил кораблик с фигуркой из воска в муравейник, причинив тому заметный ущерб. Мальчик улыбнулся и испустил звонкое: «Ха!»
Но это было не единственной эпитафией Томасу. И даже не окончательной эпитафией. В Вашингтоне, в конце Пенсильвания-авеню, Кааба надстроилась пирамидой, на вершине которой поднялась статуя. За модель скульптор взял фотографию из «Лайф», так что Томас представал миру несколько необычно: в парадном комплекте. Эпитафия, вырезанная на постаменте, своим происхождением была обязана Ирвину Уайтхоллу.
ТОМАС МВАНГА ХВА
(2009–2028)
Икар взлетел слишком высоко.
Томас продвинулся слишком далеко.
Он пересек пределы мира,
И его корабль разбился о рифы безверия.
Те, кто последуют за ним, почтят его славную память.
Однако ТОМАСа, другого ТОМАСа, переубедить так и не удалось. Закрадывалось подозрение, что он просто завидует, упорно продолжая держаться своего первоначального мнения о том, что все это
Но возможно, сам Томас выбрал бы себе именно последние слова в качестве эпитафии.
Солнце грустно закатилось, где-то за Джерси, в половине пятого пополудни, и поскольку совершенно ничего делать было не нужно (никакого совещания вести, ни за одним кризисом следить, никому выговор объявлять), генеральный секретарь Сенека Трэквейр почел за лучшее отправиться домой. Снаружи моросил холодный декабрьский дождь. Трэквейр двигался по непривычно пустынной 42-ой улице. Мелкие капли, осевшие на толстых стеклах его очков (намеренный анахронизм — очки давно стали отличительным знаком генерального секретаря, таким же, как сигара Черчилля), двоили и заставляли мерцать лампы светящихся гирлянд, развешанных над магистралью, подобно множеству звезд Рождества. Трогательное зрелище. Он поднял меховой воротник пальто и иронично улыбнулся (в последнее время он, кажется, улыбался только таким образом), подумав: «Следи за собой, старина, ты становишься сентиментальным». Сентиментальность сделалась роскошью, которую он не мог себе позволить.
Заметив приближающегося Трэквейра, Джимми, швейцар Тюдор Виллидж, поспешил к нему бегом, держа в руке раскрытый зонт. Он излил на него потоки приветливой чуши. Даже американец не смог бы вынести его чересчур горячего дружелюбия. Джимми был обращенным, разумеется. Большинство людей, принадлежащих низшим классам, были ими. Осуждать их язык не поворачивался.
Тем не менее, Трэквейр это делал. Он винил их. Трэквейр являлся гуманистом, какие встречались в XVIII-ом веке. Он ставил цивилизацию превыше всего и не мог смотреть на ее каждодневное разрушение без чувства глубокой злости по отношению к бесчисленным джимми, позволяющим человечеству стремительно катиться навстречу гибели.
Ах, если бы только одни джимми…
Он вошел в кабину лифта, пол которой был усеян отбросами, и поднялся на последний этаж. Когда он добрался до своих апартаментов, Паулина уже ожидала его на пороге с улыбкой.
— Любовь моя, — произнесла она нежным голосом, застенчиво целуя его в щеку.
