Я вышел в коридор и стал расхаживать туда-сюда, как это обычно делают томимые ожиданием будущие отцы во второсортных фильмах. Примерно через полчаса пришел гинеколог Кристины и широко мне улыбнулся.
— Это вот-вот произойдет, — все, что он сказал.
Несколько минут спустя появился еще один врач — его я прежде не видел — и быстро прошел в палату. Этот вообще мне ничего не сказал, лишь кивнул головой, и я почувствовал себя как человек на скамье подсудимых, ожидающий вердикта присяжных.
Прошло еще не меньше пятнадцати минут, и я увидел, как трое медиков-студентов несут по коридору какое-то приспособление. Они не удостоили меня взглядом и исчезли за дверью палаты Кристины.
Я услышал крики, которые внезапно сменил жалобный детский плач. Я вознес хвалу своему Богу и ее. Врач вышел из палаты.
— Девочка, — тихо сказал он.
Я был вне себя от радости. „Не придется перекрашивать комнату“, — пронеслось у меня в голове.
— А могу я сейчас увидеть Кристину? — поинтересовался я.
Он взял меня под руку и повел по коридору в свой кабинет.
— Вам лучше сесть, — сказал доктор. — У меня для вас плохая новость.
— С ней все в порядке?
— Мне жаль. Мне очень жаль. Но ваша жена скончалась.
Поначалу я не поверил ему, я просто отказывался в это верить. Мне хотелось крикнуть: „Как? От чего?“
— Мы ее предупреждали, — сказал врач.
— Предупреждали? О чем?
— Что ее давление может не выдержать этого во второй раз.
Кристина никогда не говорила мне то, что я услышал сейчас от доктора: роды нашего первенца были тяжелыми и врачи всячески отговаривали ее от еще одной беременности.
— Почему она мне ничего не сказала? — спросил я. И потом до меня дошло, почему. Она рисковала всем ради меня — глупого, эгоистичного, безрассудного меня, а я в итоге убил человека, которого любил.
Мне разрешили совсем недолго подержать Дебору в руках, после чего ее сразу же поместили в инкубатор. Сказали, что надо выждать двадцать четыре часа, прежде чем ее можно будет исключить из группы риска.
Ты не знаешь, отец, как много значил для меня твой приезд в больницу. Родители Кристины подъехали чуть позже. Они держались достойно. Ее отец попросил меня о прощении — попросил
А его жена взяла меня за руку и спросила, можно ли ей будет время от времени видеться с Деборой. „Конечно“, — ответил я. Они ушли около полуночи.
Я сидел, бродил, спал в этом коридоре следующие двадцать четыре часа, пока мне не сказали, что опасность миновала. Моей дочери придется пробыть в больнице еще несколько дней, пояснили мне, но она уже сосет молоко из бутылочки.
Отец Кристины взял на себя хлопоты по организации похорон.
Ты, наверное, удивился, почему меня там не было, и я обязан все объяснить тебе. Я решил по пути на похороны заглянуть в больницу, чтобы немного побыть с Деборой. Всю свою любовь я перенес на нее.
Врач не мог вымолвить ни слова. Наконец он набрался мужества и сказал, что ее сердце перестало биться за несколько минут до моего приезда. Даже главный хирург был в слезах. Когда я уходил из больницы, в коридоре было пусто.
Я хочу, чтоб ты знал, отец: я люблю тебя всем сердцем, но у меня нет никакого желания провести остаток моих дней без Кристины или без Деборы.
Я прошу об одном: пусть меня похоронят рядом с женой и дочерью. И пусть меня помнят как их мужа и отца. Может, наша история чему-то научит легкомысленных людей. А когда ты дочитаешь это письмо, имей в виду вот что: рядом с ней я был так счастлив, что смерть меня ничуть не пугает.
Твой сын,
Бенджамин».
Старый раввин положил письмо перед собой на стол.
Он перечитывал его каждую пятницу вот уже десять лет.
Есть в Англии один кафедральный собор, который обходился без общенационального сбора пожертвований…
Очнувшись, полковник понял, что он привязан к столбу в том самом месте, где они попали в засаду. Нога уже занемела. Последнее, что он помнил, — это как ему в бедро заехали штыком. А сейчас полковнику больше всего досаждали муравьи, нескончаемым потоком штурмовавшие его раненую ногу.
«Уж лучше б было не приходить в себя», — подумал полковник.
Потом кто-то ослабил связывавшие его веревки, и он рухнул головой в грязь. «Уж лучше б было сразу погибнуть», — решил он. Полковник сумел как-то встать на колени и передвинулся к соседнему столбу. Привязанный к столбу капрал, похоже, умер еще несколько часов назад — муравьи уже забрались ему в рот. Полковник оторвал кусок его рубахи, смочил в огромной луже и, как мог, протер рану на ноге, после чего плотно перевязал ее.
Было 17 февраля 1943 года — дата, врезавшаяся в память полковника до конца его дней.
Тогда японцы получили приказ на рассвете поднять всех пленных военнослужащих союзных войск и перегнать их в указанное место. По дороге многие скончались, хотя еще больше погибло до того, как начался этот изнурительный марш. Полковник Ричард Мур оказался в числе выживших.
