Они называли меня зверем, теперь уже все разом, и однажды — думаю, они сами виноваты в этом — я обернулся таким, каким они видели меня. Я пришёл к ним — в мой — дом диким волком и снял дверь с петель. Я разрушил всё, что попалось мне на пути и…
Наверное, ты понимаешь, что случилось.
Обретя человеческий облик, я не мог больше жить здесь. Я оставил дом сразу после того, как написал эту записку. Оставил, чтобы уйти в лес и никогда больше не вспоминать, как был человеком.
Прощай, незнакомец, спасибо, что выслушал исповедь.
***
Когда я дочитал записку, позади меня послышалось шуршание. Я резко обернулся и увидел крупного, напоминающего волка зверя. Письмо само выпало у меня из рук. Конечно, страннику не страшно было бы умереть от клыков и зубов такого существа — в любом случае я бы… просто проснулся. Но приятного в такой гибели тоже было маловато.
Однако зверь не нападал, настороженно обходя меня по кругу. Я поднял листок, не сводя со зверя глаз, вложил его обратно в конверт и опустил на чистый от пыли прямоугольник.
Зверь замер, настороженно глядя на меня, я же медленно отступал к двери. Не в моих правилах было нарушать чужое уединение.
Пайтер, ставший волком, по-прежнему жил, хоть дом его обветшал много лет назад. Что ж, я запомнил и готов был уйти, рассказать эту историю и другим.
Он… отпустил меня, возможно, угадав мои намерения не до конца угасшим человеческим сознанием, а может, понимая только, что я не представляю для него угрозы.
Мне хотелось бы рассказать, что этот мир лишился городов и давно весь порос лесами, но вряд ли он на самом деле этого не знал, каким бы уединённым ни было его существование. Он должен был чувствовать такие изменения. Или даже он и являлся им причиной, он и ему подобные. Для таких вопросов история не давала даже подсказки.
Дверь ждала меня у ручья, возможно, даже того самого, о котором Пайтер упоминал в своей записке. Или это был совсем другой поток. Я ушёл из этого мира, полный смешанных чувств и отчего-то тоски, и мне не хотелось вернуться.
========== 161. Призрак ==========
Растущие вдоль дороги тополя напоминали больше кипарисы, то ли в силу недавно увиденного сна, в котором я бродил по разрушенному городу, наполовину занесённому песком, наполовину завоёванному морем, то ли просто сами по себе. Пирамидальные кроны, утыкающиеся в небо, за тонировкой стекла высились чёрными колоннами.
Мимо пролетали деревни-сёла-посёлки-городки, все неуловимо похожие друг на друга, все вместе напоминающие декорацию. В тонированном лобовом стекле белёсое от пыли небо, прошитое столбами линии электропередач, вдруг обращалось надвигающейся бетонной стеной, но тут же снова казалось пустым небосклоном. Пугающее ощущение неотвратимой угрозы столкновения длилось до нескольких секунд, пока растительность не обступала дорогу с двух сторон, заключая небеса в траурную тёмно-зелёную рамку.
Перейдя в этот мир, я и не предполагал, что отыщу себя в автобусе, а вокруг будут люди, больше схожие с актёрами, играющими в дикой и скучной пьесе, где им приходится только спать и тихо переговариваться непонятно о чём, а временами выходить прочь, бесследно исчезая со сцены. Сам же я снова занял привычную позицию — стал зрителем спектакля, которого зачем-то усадили под те же софиты.
Я не знал, какой может быть конечная остановка, но почти не волновался об этом. Меня захватило тягучее ощущение дороги, движения вдоль разных и всё же таких одинаковых полей и холмов. Шоссе пронзало реальность и бежало по грани, будто бы не оставляя ни шанса вырваться из круга, замереть, рассмотреть лучше то, что укатывалось назад.
Я почти перестал ожидать, что автобус действительно встанет и выпустит нас всех, потому это случилось внезапно. Выйдя из салона, я удивлённо оглядел пустынный городок. Ехавшие со мной исчезли так быстро, словно их стёрли ластиком.
Место будто и не было настроено ко мне враждебно, но насторожилось, наблюдало, и я чувствовал — оно жаждет, чтобы я поскорее убрался восвояси. Но внутри меня молчал мой компас, мне пока некуда было уходить.
Я шёл мимо ухоженных палисадников, ярких домиков, и, возможно, они должны были выдавать беззаботную весёлость, привольность жизни в таких местах, но на деле каждый скрывал какую-то тайну. Редкие прохожие не улыбались мне, поглядывали неодобрительно, торопились оказаться подальше от меня.
Иногда на пути встречались колодцы, но все — заброшенные, прикрытые листами шифера, заложенные камнями. Казалось, что в них закрыли некое древнее зло, и иногда меня тянуло заглянуть в темноту, отыскать хотя бы какую-то щель, чтобы понять, есть ли там, внизу, вода, или же все колодцы отчего-то пересохли.
Вывернув на новую улицу, я обнаружил разбитые временем бетонные остовы зданий, этакие выброшенные на берег кости китов, ясно доказывающие несостоятельность чьих-то идей, впрочем, так же печально похороненных временем. Неясно только, кто именно ошибался и чьи ошибки увековечили эти громоздкие памятники с колючей проволокой по верху забора.
