Дик улыбается. В его улыбке сквозит любовь к старому забияке. Понимает он сам это или нет, но Джо хороший христианин. Про таких говорят «прирожденный джентльмен». Он усердный работник, только, правда, безбожник, вот и все. У него три судимости: первая— за кражу дров во время кризиса, вторая — за драку с полицейским во время забастовки в тысяча девятьсот двадцать восьмом, третья — за проезд без билета по железной дороге, тоже во время кризиса. На щеке у него шрам от раны, полученной в Галлиполи. Прихрамывает на правую ногу — от ушиба, полученного во время несчастного случая в порту. Руки и плечи Джо скрючены от работы на холоде: бывали дни, когда приходилось браться за любую работу. Джо — моряк.
Дик любит его, как молодые ребята часто любят бывалых людей, наставников. Они вместе работают, вместе переходят с одного судна на другое, вместе ездят на работу, рядом живут.
Грузчики продолжают болтать, когда катер, пыхтя, проходит через Свингин — Бэйсн. Туман все густеет. Южная часть порта едва различима. Вокруг редких огней — медножелтые круги. Издали видны снасти — это ветхие и тусклые лихтеры, жалкие остатки парусного флота. Северная сторона порта скрыта в тумане, оттуда доносится лишь неясный шум.
Там, за серой завесой, на угольных причалах гремят старые лебедки и на подъездных путях причала Дадли — стрит железнодорожные вагоны с грохотом стукаются один о другой. Над водой с необычайной отчетливостью разносится резкий мужской голос.
Через несколько минут все исчезает, катер замедляет ход. Теперь уже все окутано туманом. Взгляд Дика устремлен на гребень волны у носовой части катера. С тех пор как катер отошел от шестого причала, волны становились все меньше и меньше; а сейчас видна лишь легкая зыбь. Из каюты доносятся голоса грузчиков, проклинающих холод и рассуждающих о том, как лучше добраться до берега в случае аварии. Дику хочется, чтобы они замолчали. Он тоже замерз, но его раздражение почти прошло. Здесь, в этих кораблях, проходящих ночью, есть тоже своя красота, как и в маленькой белой ручке… Всего в трех футах от него медленно течет черная, как сажа, вода. Очень легко вообразить, что движется только вода, а катер стоит на месте — гружен ное людьми суденышко застыло в вечной ночи на черной реке. Слева, на южной стороне, все замерло; а справа, с северной стороны, доносится только отдаленный шум невидимого мира.
Девять часов вечера.
На Куд — Айленд вспыхнул зеленый огонек — сигнал, указывающий путь судам.
Один — единственный огонек. Затуманенный зеленый глазок, который не гаснет и не разгорается. Зеленый глазок и серый туман. Катер проходит довольно близко от огонька, даже слишком близко — это становится очевидным, когда катер круто сворачивает влево. Из темноты ночи доносятся новые звуки. Это звуки с судна, на котором кипит работа. Прямо перед ними, совсем недалеко. Видно, у Ярравилла. Разговоры, которые было стихли, снова оживляются.
— Что же это такое, черт возьми?
— Неужели еще нет девяти?
— Сейчас ровно девять. Возможно, судно с углем подошло.
— Да, сегодня утром пришвартовалось.
— Слава богу, теперь недолго, а то я замерз, как собака.
— Посмотришь, как дневная смена взвоет, когда мы причалим. Когда они поднимут якорь, будет уже десять часов.
Около носовых частей двух судов туман меняет свою окраску, и кажется, что раскрылись две светящиеся пещеры, как будто какая‑то гигантская сила раздувает опущенные занавеси. И в каждой из этих пещер вырисовывается надпалубная надстройка корабля с той ошеломляющей игрой света и тени, которая свойственна кораблям в ночное время. Судно, груженное углем, и сахаровоз — «Триенца» и «Милдьюра».
Красивые очертания «Триенцы» — большого судна — не привлекают внимание портовых грузчиков. Глаза их прикованы к «Милдыоре». Их интересует только один вопрос— сколько ночей они здесь проработают.
— Ей богу, «Милдьюра» глубоко сидит!
— Здорово ее нагрузили.
— Поработаем ночи три или четыре — красота!
Под взрыв насмешек и приветствий дневной смены катер подходит к высокому причалу.
— Долго же вы добирались!
— Чего ворчите? Вам заплатят за то, что пришлось нас ждать.
— Здорово, Блюй, старый разбойник!
— Как поживаешь, Джим? Много ли работы для нас оставили?
— Для тебя вполне достаточно. На «Милдьюре» неплохо можно заработать.
— Сколько партий?
— Пять во втором отсеке. Когда спустишься, начинай с левого трюма. До ужина — хорошо поработаете — две партии осилите.
— Спасибо, сынок!
