— Сдается мне, Билл, только одно может спасти нас.
— Что?
— Гроза.
— Ну, откуда ж гроза в такое время года!
— Кто знает. Посмотри на облако.
Билл взглянул на небо, где прозрачный белый клочок таял на расплавленном серебре.
— Нечего на него надеяться, — сказал он.
— Ладно, пойду.
Спек взял мех для воды и пошел мерным шагом вдоль кряжа. Через минуту его тощая фигура скрылась среди тонких серолистых веток кустарника. По словам Билла, никогда ему не было так скверно, как в тот момент, когда он отпустил своего товарища в долгий путь за водой, но приходилось идти на риск. Это было лучше, чем сидеть без всякой надежды, изнывая от укусов муравьев и мух, и ожидать, когда сойдешь с ума от жажды или умрешь медленной смертью.
В последующие дни, когда Билл отдал Тому последнюю каплю воды и по крошке кормил его галетой, сам он переживал все муки жажды. Язык его распух и едва ворочался; он стал таким шершавым и противным, как будто в рот к Биллу забралась ящерица гоанна. Его сводило с ума видение — чистый прохладный водоем у Соленых озер. Усилием воли он отгонял мираж, подавляя в себе желание побежать и броситься в воду.
Том лежал под навесом ослабевший, в лихорадочном бреду; он что‑то бормотал о золоте и свадьбе, просил воды.
Билл обдирал кору с корней кустарника и молодых деревьев и давал по кусочку сосать Тому. Он пытался держать нож между зубами, чтобы вызвать слюнотечение, и порезал язык. Билл начинал слабеть и двигался с трудом, но, собрав остаток сил, он свалил молоденькое деревцо с темно — зеленой листвой, росшее неподалеку от лагеря, выкопал корни и стал высасывать из них терпкий едкий сок.
Но тут силы изменили ему. Он упал и пролежал без сознания несколько часов. Придя в себя, он ползком, с трудом волоча свое тело, добрался до навеса.
Наверное, потом он заснул, рассказывал Билл, и проспал долго. Разбудил его дождь, тяжелые крупные капли, стучавшие по лицу. Голова его прояснилась. Он увидел небо, покрытое тучами, и вспышки молний, услышал отдаленные раскаты грома над равниной. Дождь обрушился на горный кряж яростным потоком.
Билл выставил все посудины, какие мог найти, чтобы собрать дождевую воду. Он осторожно напился и напоил Тома, вливая ему в рот по нескольку капель, потом раскидал увядшие ветки навеса, и дождь полил на Тома.
Теперь Билл не боялся за Спека. Ему хватит дождевой воды, чтобы добраться до Слипинг — Ривер.
Дня через три — четыре Спек вернется с продуктами и лошадьми. Все‑таки золото им пригодится. Получат они деньжонок и на рождество закатят пир горой.
От дождя Том совсем ожил, стал соображать, хотя был слабее котенка. Из еды у них оставался только кусочек галеты, но они так радовались воде, что это казалось пустяком.
А на следующее утро они услышали за горой позвякивание колокольчиков верблюдов. Билл отправился на звук. Он встретил Боба Фостера с несколькими людьми и верблюдами. Оказывается, их верблюды ушли за сорок пять миль, к водоему, где Боб вел разведку. Он узнал Боко и догадался, что случилось со Спеком и его товарищами. Находившийся при нем мальчик — туземец пригнал верблюдов йазад к горному кряжу. Вилл и Том отправились с Бобом Фостером в Слипинг.
Когда они прибыли туда, Спека еще не было. Билл, не теряя времени, взял все, что надо, и снова тронулся в путь. Он захватил с собой туземца и двинулся в том направлении, которого должен был придерживаться Спек. Примерно в миле от лагеря он напал на его след и шел по нему до тех пор, пока туземец не наткнулся на тело Спека под кустом терновника. Спек, видно, чувствовал, что пришел его конец, и рассудок у него помутился: он бродил вокруг, вырезал свои инициалы на дереве, жевал кору. Умер он до дождя. Его мех для воды был пуст.
— Участок свой мы продали за двадцать тысяч фунтов, — закончил Билл свой рассказ. — Наш Том купил трактир Флэннигена. Эйли была рада — радехонька, что ее мечта сбылась. Моя хозяйка потащила меня на свадьбу. Матушка Киннейн тоже пришла, и уж как она веселилась! Знала, что ей достанется доля Спека, так пела и плясала — почище молодых… А все‑таки нескладно все получилось. Спек открыл Гибельный рудник и сам сгинул. Мы‑то неплохо выпутались из этой истории, а вот он… Все время на этой окаянной свадьбе я думал о Спеке, о том, что лежит он там, в зарослях акации, как он сам напророчил, и никто по нем не плачет.
На бледной лазури летнего неба рождественские деревья распростерли свои цветущие ветви. Их пышные золотистожелтые кроны издали были похожи на позолоченные солнцем облака, сбежавшиеся к горизонту.
