— У меня на родине, у иджо, говорят «ноао». Значит «привет» и «спасибо». — Он улыбнулся. — Экономит время. Знаете Дельту Иджо?
Она потрясла головой.
— Трубопровод знаете? Нефть?
Она кивнула. Она шла вдоль трубопровода в Кадуну — бледно-зеленая бечева петляла по саванне.
— Ну вот, — сказал Ннамди. — Если пойти по нему на юг, там будет наша деревня. Я живу на другом конце трубы.
— Аквай ниса?[43] — Могла бы и догадаться. Лицо у него темно блестело, будто в кожу впиталась нефть. А у нее лицо — как старая глина, цвета пыли, песка и саванны.
— Вы, наверное, не наелись, — сказал Ннамди. — У меня еще есть акара. Знаете? Пирог со сладкими бобами. Мы в Дельте едим. Погодите, я поищу.
Доев сладкие бобы и допив фанту, она отдала ему банку и благодарно поклонилась, отведя глаза, как и полагается. Но когда она встала, окоченелость ее спины, медлительность походки выдали ее. Лишь тогда Ннамди заметил ее живот, непропорционально огромный при столь хрупком исхудавшем теле.
Игбо верят, что мы рождаемся с двумя душами. Отец рассказывал. У иджо похожие верования. Когда умираем, одна душа покидает нас, другая идет дальше. Эта вторая душа прилепляется к кому-нибудь, защищает его и сама защищена. Ннамди поглядел на девичьи ступни, загрубелые, грязные.
— У тебя есть семья? — спросил он. — Муж, отец?
Она покачала головой. Одни дядья.
— Куда ты пойдешь?
— Ина со ин дже… — начала она, затем перефразировала по-английски: — Я надо… я надо далеко.
— Могу подвезти, — сказал он, — очень далеко. Ты устала, дитя. Может, передохнешь? Пойдем.
Она замялась, и он улыбнулся:
— Плохого не случится, я обещаю.
Замечательная у него улыбка, у этого мальчика. Хоть он и блестит, как нефтяные ручьи. Если человек улыбается так, можно рискнуть и довериться ему.
Ннамди распахнул дверцу, забросил себя внутрь. Девушка не приближалась.
— Как тебя зовут? — спросил он.
— Амина, — сказала она, позаимствовав имя у королевы Зарии, у ее стен.
— А меня Ннамди. Видишь? Мы теперь знакомы, так что можешь войти. Я тебе уступлю сиденье. Пружины разболтались, но все равно удобно. — Он столкнул на пол пустые бутылки из-под фанты и обертки от лоточной еды, смущаясь этого бардака. — Я вынужден извиниться. К нам редко захаживают гости. Мы, видишь ли, оба холостяки. По природе неаккуратны. — Он расправил свое потрепанное одеяло. — Иди сюда, дитя. Отдохни. — И сунул голову за занавеску: — Джозеф, подвинься!
Она застыла. Не сообразила, что в кабине есть кто-то еще.
Ннамди оглянулся, прочел ее тревогу.
— Не волнуйся. Он пьяный вдрызг. — И показал: сунул большой палец в рот, как бутылочку новорожденного, посопел, изобразил отрыжку. — Пьяный, понимаешь?
Хотел ее рассмешить, но она только разнервничалась. Стояла у двери, не подходила, вот-вот убежит.
— Не волнуйся, он мирный. — И Джо: — Подвинься, Джозеф!
В ответ лишь жалобное ворчание.
— Игбо Джо, ну-ка, двигайся!
— Ссаки отсоси. — И Джо перекатился на бок.
— Окороти язык, с нами дама.
— Дама?
— Вот именно, Джо. Дама.
— Я устал, забирай ее себе. И меня зовут Джошуа, а не Джозеф. И я ибо, а не игбо.
В конце концов Ннамди удалось отпихнуть Джо подальше и втиснуться рядом на койку. Он прошептал девушке «спокойной ночи» и задернул занавеску.
— Ноао, — шепнула она, но Ннамди не услышал.
Она хотела передохнуть минутку и ускользнуть — может, одеяло прихватить, уж точно — несколько бутылок фанты, но сон объял ее, придавил. Ноги отяжелели, замер живот. Дитя внутри тоже уснуло.
Ннамди и Джо проснулись лицом к лицу. Джо вонял кислыми ночами и грехом.
Ннамди поморщился, перекатился на другой бок и снова уснул.
Джо заморгал — до него постепенно дошло, что Ннамди спит рядом.
— Что, именем великого и непознаваемого творца Чукву?..
Джо переполз через друга, отдернул занавеску, собрался уже вылезать и тут увидел спящую девушку на сиденье.
Он поднял Ннамди пинками.
— Это что?! Ты что, мугу пропащий? Их нельзя приводить с собой! — Джо вылез, перешагнул через спящее тело, заглянул под коврик. Деньги на месте — можно, значит, Ннамди не лупцевать. — Ннамди! — заорал он. — Заплати девчонке и пускай идет отсюда куда-то!
Девушка заворочалась. Одеяло сползло, и даже под многослойной одеждой Джо разглядел живот. Проснулись воспоминания о других животах, других путниках в ночи, убежищах, чужаках — и он призвал огнь адский и прочие всевозможные кары на головы своих учителей в воскресной школе. «Не выгнать, с собой не взять». Геморроя с ней не оберешься, Джо зуб дает.
Она проснулась, села, глаза долу.
Ннамди скользнул на сиденье подле нее, и они сидели втроем, точно школьники на скамейке.
— Познакомились? — спросил Ннамди.
Джо пробубнил что-то насчет идиотизма и геморроя.
— Джозеф, это Амина. Амина, это Джо. Игбо Джо.
— Меня зовут Джошуа, а не Джозеф. И я ибо, а не игбо.
Ннамди улыбнулся Амине:
— Даже ученые с самым высокотехнологичным оборудованием не в состоянии отличить ибо от игбо.
— А ты, — сказал Джо, — жри орешки из моего говна.
— С нами дама, — напомнил ему Ннамди.
Игбо Джо сверкнул взглядом поверх голов, к самой Амине обратиться и не подумал:
— Чего ей надо?
