Завтра, в крайнем случае послезавтра, мы все узнаем, заверили они Бориса, который так недоверчиво сморщился, что я заподозрил у него где-то припрятанное оружие (потайной карман шорт?). Как только Шпербер вернется, будет устроено общее собрание. Тогда Мендекер, Хэрриет и Калькхоф детально расскажут о прошлых экспериментах и происшествиях. Настанет время принять решение, но вначале мы, конечно, обсудим все доказательства и зададим все мыслимые вопросы. А также выслушаем противоположную, или, скажем так, иную точку зрения Хаями.
Стало быть, наш приятель действительно добрался до Женевы. Мы, три гриндельвальдовца, памятуя об извращенных, отчаянных, сумасбродных экспозициях и инсталляциях в шале и обладая фотодокументами того, что (как мы теперь понимали) по большому счету было незначительно, а по моральным меркам зомби даже не слишком криминально, никак не могли разобраться, о чем должны сейчас говорить, а о чем нет. Нам на помощь пришел Антонио, рассказав, что японец с двумя эльфятами появился неделю назад. Так что все уже знали об эпидемии в Деревне Неведения. Он (Антонио) и Пэтти — всего лишь «лесополевые врачи» и не в силах на расстоянии поставить диагноз смертельной болезни. Двое мужчин умерли в дороге, и тем не менее у Хаями и обоих эльфят не обнаружено никакой инфекции. Правда, было решено никого не посылать на поиски Софи Лапьер, поскольку нет уверенности, что заболевание удастся вылечить и не допустить распространения эпидемии. Разумеется, если она появится на набережной Берж, ее обследуют и ей помогут, как физику и эльфятам. И все же надо признать, что ее, если она жива, ни в малейшей степени, увы, не коснется сострадание, позитивное сострадание, которое, возможно, будет рождено грядущими через несколько дней ДЕЯНИЯМИ.
Если бы мы не видели своими глазами Шперберовой листовки с аутентичным отпечатком его пальца и не испытали бы потрясающего РЫВКА, наверняка посчитали бы наших обоих докторов достойными эвакуации на карете «скорой помощи». Они стояли перед нами как наэлектризованные: Антонио Митидьери — помесь первоклассного хирурга и официанта пиццерии с манией величия и Пэтти, овеянная, пронзенная, переполненная какими-то трансцендентными лучами, в которые я охотно бы окунулся или в которых дни напролет купался или даже барахтался бы, кружился волчком, потеряв голову, как малая комета, падающая на превосходящее ее солнце (в идеальном, разумеется, смысле, потому что рядом со мной — Анна, прекрасная, далекая, безнадежная).
Мы вышли, так и не рассказав ни о гриндельвальдовских инсталляциях, ни о шильонской футбольной команде. На улице мы попрощались, не став планировать будущих встреч в духе новой спонтанности, благодаря которой уже несколько недель, похоже, царило удачное равновесие между необходимой безопасностью и желанным общением. Все равно скоро свидимся на набережных.
И в самом деле, в последующие дни мы повстречали почти всех женевских зомби. Поначалу с трудом удавалось контролировать чувства, даже при виде людей, вызывавших у меня ранее безразличие, если не неприязнь, на глаза наворачивались растроганные слезы, и переполняла заразительная, моментально передающаяся всей нервной системе радость встречи. Я обнял обоих супругов Штиглер и их четырехлетнюю дочь-эльфенка, поцеловал, того не желая, в дужку очков ЦЕРНиста Ла-гранжа. Сильно располневшая вдова Тийе, с которой я ни разу и словом не перемолвился, на второй секунде нашей встречи на улице Руссо приплюснула меня к грузовику, и так мощно собой объяла, обвила, вдобавок стукнув лобковой костью, что я едва смог оправиться и поздороваться с ее спутниками, Ирен и Марселем, донельзя высокомерными подростками, недобрым образом вызывающими в памяти инцестуальных инфантов испанской придворной живописи, и, очевидно, новым ублажателем Катарины, щуплым австралийцем Стюартом Миллером. Он набросился на меня почти так же неистово, как вдова. Мне вдруг вспомнилось, что, по словам Анны, он занимался физикой и тогда, три секунды тому назад, был заинтересован не столько в статье о ЛЭП или будущем адронном коллайдере, сколько в работе в ЦЕР-Не. Он обратил мое внимание, что мы как раз находимся в классическом квартале часовщиков, с усмешкой заметил, что я отказался от триангуляции и ношу теперь на запястье одни, причем не самые дорогие часы. На него произвели очень хорошее впечатление доступность и ясность двух моих статей, некогда вышедших в научно-популярных журналах. Тень от моей странной экс-экзистенции пала на меня так непосредственно и неожиданно, что мне захотелось скорее оттолкнуть от себя и прошлое, и фанатичного черноволосого австралийца с глазами навыкате, хотя, если разобраться, и он, и воспоминания не были мне так уж неприятны.