Если Козельск хоть как-то напоминал детский Козельск, то Оптина оказалась неузнаваемой. Нас встретил цельно и плотно восстановленный монастырь. Стены, надвратная церковь, постройки и храмы – всё было оштукатурено в нежно-жёлтые, розоватые цвета, и если бы не светло-зелёный Введенский собор, то главный тон был бы – зимнего рассвета.
Лес выглядел абсолютно чистым сосновым бором, без лиственных примесей, необыкновенно красивым, с тропически резным рисунком лап поверху. Кроны будто клонились в одну сторону, как на океане от постоянных ветров.
Поселились мы в гостевом домике.
Ночь отстоял я на службе.
Храм был полон, и, оглядывая, вбирая в душу это многолюдство, конечно же, обратил я внимание на лица южнорусской красоты. Особенно ярок был один, очень крупный, почти огромный темноволосый мужик – со скуластым, рельефным и смугло иконописным ликом. Бородка, необильная и неухоженная, но по-резному чётко обрамляющая скулы. И волоса, вольно закрывающие уши, и усы – всё даже не смолёвое, а цвета липовой коры.
Я стоял с краю и слышал только голос батюшки и слаженное пение певчих. Священники, которые приготовились к освящению хлебов, также были не видны мне, их отделял столб, держащий арку, и в сложном пространстве храма звуки отдавались и жили собственной особенной жизнью.
Подошёл черёд Тропаря, и вдруг низовым шелестом, нестройным шумом шевельнулась позёмка и, нарастая, собрала голоса всех, подхвативших напев, под купол. Совершенно как в деяниях Апостолов, только в обратном, восходящем порядке: «И внезапно сделался шум с неба, как бы от несущегося сильного ветра, и наполнил весь дом, где они находились».
Звучал Тропарь. «Рождество Твое, Христе Боже наш, возсия мирови свет разума: в нем бо звездам служащии, звездою учахуся, Тебе кланятися Солнцу правды, и Тебе ведети с высоты Востока: Господи, слава Тебе».
Мурашечной дланью объяло затылок, подкатило под горло. Бабушка, милая! Знала ли ты, что спустя почти полвека буду стоять в возрождённой нашей Оптиной на Рождестве Христовом! Что и сам в эти дни заново рожусь благодаря тебе. Что совсем другой теперь и почти «не глуплю»… И о тебе столько знаю… И про твои рассказы! Про кусочки в тетради – как девочка маму ждёт на вокзале, а у мамы другая семья… И про стихи: что спичек не пожалела – все дотла сожгла. Ведь столько огня будет…
Я долго ходил по Оптиной в поисках дома Веры Ивановны. К монастырю примыкала отгороженная и аккуратная примонастырская территория, всё остальное был обычный посёлок с высокими деревьями, разнобоем домишек, садами с уже знакомым плетением ветвей, присыпанных снегом. И обилием кошек. Одна с чёрными треугольными пятнами по рыжему с леопардовым растягом лежала на арке яблони.
Шёл в каком-то странном упоении, с душой, переполненной и готовой пролиться, чуть болтани. Бывает такое, вернёшься в родные места, и хочется первого встречного обнять: я вернулся!
Но встречный смотрит странно… И Веру Иванну не знает… Казалось, вот он, край бора, куда выходило окошко… Вот вдали ворота в монастырь… А отсюда мы заходили в Оптину – видна Жиздра… И все приметы, привязки, перекрестья указывают место. Но никаких ветхих домишек нет в той точке, и усложняет дело ограда монастырской земли, за которой стоят штукатуренные розовым домики, прямоугольные и голо-образцовые.
На очередном кругу зашёл в одну избёнку, раздвинув табун кошек, которые немедленно заластились к ногам, задрав хвосты, а одна настолько не хотела уходить, что пришлось поднять её ботинком, на котором она мгновенно обмякла и повисла, мурча. Открыла пожилая женщина с бледным лицом в морщиночках. Я рассказал, что ищу дом Веры Ивановы. «Аааа… почтальонка… Это вон там».
Я и забыл, что она почтальонка. Оказалось, дом стоит отремонтированный на прежнем месте, но за оградкой. И живёт в нём дьякон Иоанн.
Потом ходил по засыпанному тёплым снежком Козельску. Весёлому маленькому городку, который для меня уже ничем не отличался от других городков, которые я только что проехал. Он был закрыт, неузнаваемо запечатан, как и дом почтальонки Веры Иванны. Я не находил ни одной общей с прошлым зацепочки на его гладкой стене. Неужели бабушка так же бродила со мной по Козельску в поисках дома, где они жили? А ведь бродила, только не помню, нашли ли мы его, как когда-то в Кинешме.
Не понимаю, почему не расспросил бабушку ни про козельский дом, ни про родовые места, хотя умудрялся хвастать про них знакомым, сплетя в кучу и Оптину, и Козельск, и дубасовское имение. Под Козельском никакого имения не было, а было оно недалеко от Калуги, в Лихвинском уезде, и звалось Переверзево.
И всё равно навсегда картина: стоим с бабушкой напротив «их» дома в каком-то уже единственном городе, где всё странно и пронзительно-знакомо, и обязательно падает снег, лает собака, и из дома выходит девочка в вязаной шапочке. И идёт на вокзал встречать маму.
Бабушкин отец Иван Иваныч Вишняков был мировым судьёй.
