На первой странице брошюры — многоспиральная мандала столкновения частиц. Сверху надпись:
Вода способствует иллюзии нормальности, особенно если быстро плыть и нырять — она, булькая, давит на уши, а взгляд загораживает серо-зеленая волна. Так было и когда-то прежде. Выныриваешь — и через миг тишина лопается, словно проколотый пузырь, а на тебя обрушивается акустический переполох: детские вопли, свист, плеск, крики. В закрытом бассейне отеля «Виктория-Юнгфрау» поздним летом, в полдень, разумеется, гораздо спокойней. Здесь была бы уместна мертвая тишина. Тогда капли, падающие с моего тела на водяную броню, звенели бы, как жемчужины или рисовые зерна по тарелке. Прошла четверть часа, а ластоногий, через которого я перемахнул одним прыжком, так и не вынырнул. Женщина в анемоновой шапочке по-прежнему неподвижна в ледяной пелене, поблескивающей вокруг поднятой руки и разбивающейся о левое плечо. В длинной череде моих гостиничных бассейнов мне хорошо запомнился этот, в стиле ар деко. Я позабыл тюленя (по-моему, шестидесятилетнего), ноне анемоно-вую даму и не маленькую рыжеволосую девушку с кошачьими глазами, вытянувшуюся на кафельной скамейке. Ее перевернули и разрезали купальник на уровне продолговатого, пахнущего кокосом пупка. Когда? Так было уже вчера, а может, и три года тому назад. Избегайте крытых бассейнов. Не такое уж невыполнимое желание встретить одного из наших приводит в бассейн самого дорогого отеля в городе. Ничто не льется. Из кранов, душей, садовых шлангов, под которые мы подставляем руки и головы, выплескивается лишь скудная порция. Будто на тебя вяло плюнул, всегда один-единственный раз, большой чванливый зверь — хранитель водотока.
Завтрак в столовой. Филе судака в имбирном соусе, рулеты из мяса косули, початая утиная грудка, жареный картофель, здесь и там еще парочка салатов или подпорченный креп, мороженое, кофе «шюмли». Успокаивающая симметрия на тарелках перед парными едоками. По всей видимости, предшественник или предшественники были не дилетанты или же не вышли к столу. Девятнадцать посетителей. Около колонны — пожилой официант в белой ливрее, молодой — перед 50-летней мадам Какаду и ее кучерявым случным жеребцом, который озадаченно уставился на этикетку бордо урожая некоего молниеносно поднявшегося в цене года. Все как вчера, на своих местах, как шахматный узор пола. Беззаботно спустившись к завтраку в пижаме, я мог бы и поступиться пересчетом гостей ресторана. В цюрихские дни осмотрительность и небрежность еще уравновешивали друг друга. Но с тех пор, как перед глазами встали Шрекхорн
О робости воды перед нашими телами нам довелось узнать уже в здании ЦЕРНа. Первый кран мог быть неисправен, второй — не в духе. Дальнейшие эксперименты сделали из неверия аксиому: наша волшебная сила смехотворно ограничена долей секунды и длиной руки. Плевки кранов. Взмах крыла. Мобильный телефон, который мы одалживаем у фотоэкземпляра для звонка тете в Глазго, маме в Рим, любовнице в Берлин, жене во Флоренцию или на горячую линию Ведомства по борьбе с пиратством во времени (12-47-42-), теряет свое мерцающее сознание, прежде чем мы успеваем нажать кнопку. По мнению нашего великого (1,94—0,26) Мендекера, каждый предмет и каждое живое существо, попадая в нашу сферу, вспоминает — в высшей степени коротко — то энергетическое состояние, в каком его застигла катастрофа.
Даже здесь, в штаб-квартире Общества Цинизма, Ереси, Рвения и Неистовства, ничто не в силах изменить обстоятельства, тяготившие нас уже несколько жарких полуденных часов. Волнообразная жесть европейских флагов над головами. На тропинках и улочках на первый взгляд вполне безобидного научного городка, напоминающего большой университетский кампус или современную фабрику по производству взрывчатых веществ, приклеено несколько
