Около десяти процентов, сказал Джим. Мне так говорили. Это гораздо больше, чем национальная доля… чего? Два процента, три процента?
В Колумбии где-то процентов двадцать или двадцать пять, сказал Фергусон.
Может, и так, ответил Джим, но Колумбия не дает тебе стипендии.
Браун-Холл и блок с двумя спальнями на третьем этаже, для четверых первокурсников достаточно просторный, с общей комнатой и ванной посередине. Браун-Холл и сосед по общаге по имени Мелк, Говард Мелк, крепкий, коренастый парняга, ростом где-то пять-одиннадцать, с ясным взглядом, излучавший безмятежную самоуверенность, личность, с удобством расположившаяся на собственном клочке земли – в собственной коже. Твердое, но не слишком твердое, рукопожатие, от какого кости трещат, когда они впервые пожали друг другу руки, – и мгновение спустя Говард уже подавался вперед и вглядывался в лицо Фергусону, что довольно странно вообще, решил Фергусон, но затем Говард задал ему вопрос, который странное превратил в отнюдь не странное.
А ты в средней школе Колумбия случайно не учился? – спросил Говард.
Учился, ответил Фергусон. Случайно учился.
А. И пока был в Колумбии, тебе не случалось играть в баскетбольной команде?
Играл. Но только на своем втором году.
Так и знал, что я тебя раньше где-то видел. Ты форвардом же играл, верно?
Левым. Левым форвардом. Но ты прав. Не то чтоб я знал, почему ты прав, но ты прав.
Я запасным сидел за Вест-Оранж в команде того года.
И это значит… как интересно… что наши дорожки уже пересекались дважды.
Дважды, и мы об этом даже не знали. Один раз в игре дома, а один раз на выезде. И, как и ты, я бросил играть после того единственного сезона. Но я был бесталанный балбес, играл поистине ужасно и неумело. А вот ты был совсем неплох, насколько мне помнится, может, даже очень хорош.
Неплох. Но штука тут вот в чем: Хотелось ли мне и дальше думать только о бандажах – или же обратить все свое внимание на трусики и лифчики?
Оба улыбнулись.
Стало быть, выбор нетрудный.
Нет, вполне безболезненный.
Говард подошел к окну и обвел рукой студгородок. Погляди только на это место, сказал он. Напоминает мне сельскую усадьбу герцога Графского или какую-нибудь психиатрическую лечебницу для безумно богатых. ПУ великолепен, спасибо за то, что впустил меня сюда, и спасибо за эти роскошные угодья. Но объясни мне, пожалуйста, одну штуку. Почему там скачет столько черных белок? По моему опыту, белки всегда были серыми, а тут, в Принстоне, они черные.
Потому что они часть убранства, ответил Фергусон. Ты же помнишь цвета Принстона, верно?
Оранжевый и… черный.
Именно, оранжевый и черный. Как только приметим оранжевых белок – поймем, зачем здесь черные.
От слегка потешной, слегка дурацкой шуточки Фергусона Говард расхохотался, а поскольку он рассмеялся, узел нервов в животе у Фергусона начал немного распускаться: пусть даже ПУ окажется местом враждебным и разочаровывающим, у него здесь будет друг – ну, или так показалось, когда он услышал, как его сожитель смеется, и до чего же это удачно, что в первые же минуты первого часа в первый же день он с этим другом встретился.
