Понадобились подобные обстоятельства, чтобы капитан стал запросто разговаривать со своими подчиненными, потому что обычно он ни с кем не общался на корабле, принимал лишь сугубо официальные рапорты и спускался с командного мостика только для того, чтобы возглавлять трапезы — обязанность, самая для него неприятная.
Небо покрылось облаками, и казалось, что это уже европейские облака, более волнистые, более легкие, чем африканские. Днем навстречу кораблю пронеслись целые косяки летучей рыбы, но из-за праздника никто не обратил на них внимания.
Еще одна стоянка в Тенерифе, последнее вторжение на палубу арабских и других торговцев, а затем, почти без перехода, Португалия, Франция, неспокойные воды Гасконского залива.
Время тянулось медленно. Было непонятно, что делают помощник капитана и два его спутника. Наконец появился лесоруб в полинявшем халате, накинутом поверх пижамы. Он волочил ноги в шлепанцах, которые придавали его походке что-то домашнее, составлявшее резкий контраст со смокингом невысокого пассажира и с вечерним платьем его жены.
— Что происходит? — спросил он, подходя к столу офицеров и украдкой глядя на капитана. — За кого принимают пассажиров на этом судне?
Его выговор никогда так не напоминал парижское предместье.
— Есть у кого-нибудь сигарета?
Один из лейтенантов протянул ему портсигар.
— Я уже спал, когда они пришли, разбудили меня, а помощник капитана обшарил всю мою каюту, словно я какой-нибудь грабитель.
Тут он увидел Лашо, которого сначала не заметил.
— Послушайте-ка, это вы причина такого шума? Вы что, не могли подождать до утра?
Он не уходил. Он напоминал тех, кто, пройдя медицинский осмотр, ожидает товарищей, до которых еще не дошла очередь. Он был спокоен. У него ничего не нашли.
— И большая сумма была в вашем бумажнике?
Лашо не хотелось отвечать. После слов лесоруба воцарилось неловкое молчание, потому что теперь круг подозрений замкнулся и в голову могло прийти только одно имя: Гюре.
Все украдкой поглядывали на мадам Дассонвиль. Сам Лашо смотрел на нее нагло, с известным удовлетворением. После того как он утром отшвырнул предложенные ею билеты денежно-вещевой лотереи, Барбарен сказал ему:
— Ну, это уж слишком! Вы забываете, что это дама.
— Шлюха! — возразил тот.
— Вы не имеете права так говорить.
Оба замолчали, но Лашо не забыл сделанного ему замечания и теперь с нетерпением ожидал появления Невиля.
Капитан больше ни с кем не говорил, а Донадьё стоял рядом с ним, опершись о стрингер[7], и тоже не произнес ни слова.
В этот момент на всем корабле, который скользил в ночи с легким шумом воды и глухим гудением машин в глубине, казалось, притихла всякая жизнь.
Но вдруг раздались быстрые шаги. Они раздались гораздо раньше, чем показался тощий силуэт Гюре, одетого только в полосатую пижаму, расстегнутую на груди.
Он не шел, он бежал. Донадьё чуть было не поймал его по дороге, а потом жалел, что не сделал этого.
Гюре не нужно было искать Лашо глазами. Он инстинктивно направился прямо к нему. Он тяжело дышал, волосы его растрепались, глаза горели.
— Это вы обвиняете меня в краже? А? Это вы потребовали, чтобы обыскали мою каюту?
Лашо, который сидел и, следовательно, находился в невыгодном положении, сделал движение, чтобы подняться.
— Это вы, старый подлец, эксплуататор и убийца, смеете подозревать других?
Донадьё шагнул по направлению к Гюре. Один из офицеров поднялся. Уже слышны были шаги Барбарена и «капитана колониальных войск, которые присутствовали при обыске, но Невиль все еще не появлялся.
— Вы же прекрасно знаете, что вор не тот, о ком думают! Если среди нас и есть кто-то, всю жизнь занимавшийся воровством, то это…
Он потерял всякое самообладание. Он весь дрожал. Движения его были прерывисты, и, не находя других слов, он закричал, скорее даже завыл:
— Подлец!!! Подлец!!! Подлец!..
При этом он хватал Лашо то за голову, то за горло, как только мог, за что попало, а тот, откинувшись на спинку, чтобы уклониться от ударов, опрокинул стул и покатился на палубу.
Гюре чуть было не повалился за ним, чтобы снова нанести ему удары, но Донадьё схватил его за плечи:
— Спокойно! Спокойно!
Слышно было тяжелое дыхание молодого человека, а грузный Лашо в светлом костюме все еще лежал на палубе и не вставал на ноги, ожидая, пока не уведут Гюре.
— Господа… — заговорил капитан.
Но он не нашел других слов, тем более что на палубе стали появляться пассажиры, разбуженные обыском.
— Господа… Прошу вас…
Тощая грудь Гюре поднималась и опускалась в быстром темпе, а Барбарен в ответ на вопросительный взгляд Донадьё отрицательно покачал головой.
В каюте Гюре ничего не нашли.
На следующее утро Донадьё узнал от помощника капитана некоторые подробности. Утром, когда пассажиры проснулись, их ожидал сюрприз: шел сильный дождь. От этого давно невиданного свежего дождя пассажиры воодушевились, словно дети при виде первого снега, в котором они могут поваляться. Все выглядело по-новому: мокрая палуба, пелена прозрачных капель, падающих с командного мостика; дождь беспрерывно барабанил по железной обшивке, вода лилась по желобам.
