Доходы Аракчеева состояли исключительно из весьма скромного жалованья, которое он получал от Павла, к которому, когда у него было время, добавлялись деньги, заработанные частными уроками. «У меня была всего одна форма и одна пара лосин. Обычно ночью я их снимал, стирал и утром надевал влажными. Летом это было еще терпимо; но зимой я чуть не плакал, когда лосины примерзали к моему телу и ледяной ветер пронизывал меня насквозь», – вспоминал он13. Кроме того, бедность и происхождение сделали его изгоем в том обществе, в котором он оказался, и он держался на расстоянии от маленького кружка приближенных Павла. Ростопчин, камергер великого князя, окрестил Аракчеева «гатчинским капралом», и это прозвище сопровождало его всю жизнь14. Он был все таким же неуклюжим и неприятным, «как большая обезьяна, на которую надели форму», по замечанию генерала Саблукова, который в молодости часто сопровождал своего отца в Гатчину, когда тот, будучи чиновником государственного казначейства, привозил Павлу денежное содержание. «В его фигуре не было статности, – говорится дальше в этом явно неприязненном описании, – у него были покатые плечи и длинная тонкая шея, на которой явственно проступали все сухожилия и мускулы. У него была привычка шевелить подбородком. У него были большие мясистые уши и круглая уродливая голова, которую он всегда склонял в одну сторону. Лицо его было желтоватого цвета, щеки – впалыми, нос – широким, но костлявым, с большими ноздрями. У него был большой рот и низкий лоб. Дополняли этот портрет глубоко посаженные серые глаза, и общим впечатлением от его лица была странная смесь ума и злобы»15.
Он не стремился сблизиться даже с «людьми с Гатчины»: Плещеевым, Обольяниновым, Кушелевым, братьями Куракиными и Кутайсовым, которым, как и ему, предстояло получить власть во время нового правления. Его единственным другом был лишь великий князь, но Аракчеев тоже часто оказывался жертвой вспыльчивого характера Павла. Однажды Павел сурово отчитал его за неряшливость офицера, стоявшего в карауле. «В печали я бросился в церковь и начал молиться и каяться. Я знал, что был невиновен, но думал, что навсегда лишил себя расположения великого князя. Я не мог удержаться и зарыдал. В церкви никого не было, за исключением сторожа, который начинал гасить свечи. Внезапно я услышал за своей спиной шаги и звон шпор. Я вскочил и вытер слезы, а когда я оглянулся, то увидел великого князя. «Почему ты плачешь?» – мягко спросил он. «Я огорчен, что лишился расположения вашего высочества». – «Но вы его вовсе не потеряли, – возразил великий князь, положив руку мне на плечо, – и никогда не потеряете, если будете продолжать вести себя так же и служить мне так, как служите теперь. Молитесь Богу и будьте верны в вашей службе, ибо молитвы Богу и служба императору никогда не изнуряют». Я упал на колени перед великим князем и со страстью воскликнул: «Все, что я имею, – это Бог и вы!» Великий князь приказал мне встать и молча следовать за ним. Наконец он остановился, посмотрел на меня и сказал: «Иди домой. Со временем я сделаю из тебя человека»16.
Слова Павла оказались более верными, чем сам он ожидал. Аракчеев жадно постигал все, что касалось прусского образа жизни, и время, проведенное им в Гатчине, впоследствии сильно повлияло на его характер. Оно сформировало в нем аскетизм и жестокость, которые впоследствии оттолкнули от него товарищей и вызвали недоверие у тех, кто не мог понять его, и ненависть коллег и подчиненных, ставших жертвами его суровости. Он не пытался найти подход к другим людям и, хотя знал о своей непопулярности, не пытался объяснить своего поведения никому, кроме нескольких близких товарищей. «Я знаю, что многие не любят меня за мою требовательность, – сказал он однажды. – Но что я могу поделать? Таким меня создал Бог». Аракчеев имел очень немного друзей и сторонников, поэтому его положение зависело от доверия и благосклонности императоров, которым он служил. У него не вырвалось ни слова критики ни по поводу все увеличивающихся странностей Павла, ни впоследствии по поводу его сумбурной политики. В Гатчине он добровольно взял на себя роль преданного исполнителя и первый восхитился, что Павел уделял столько внимания всем мелочам, связанным со строевой подготовкой, учениями и военным делом. Павел продолжал демонстрировать свое доверие Аракчееву и иногда свою привязанность к нему. Среди множества сухих указаний и выговоров, полученных от Павла, которые Аракчеев благоговейно хранил и впоследствии напечатал для себя и нескольких друзей, есть трогательное письмо, собственноручно написанное великим князем по поводу смерти отца Аракчеева в августе 1796 г., в котором говорится: «Я только что узнал о полученном вами печальном известии. Вы знаете о моей привязанности к вам, и у вас не возникнет сомнения в моем сочувствии вам, тем более что я знал покойного, который был человеком старой школы. Пусть Господь даст вам утешение»17.