Я рассказала все по порядку: как мы увидели дроны, как приехали солдаты и увезли детей, потом загнали взрослых в бараки и всех там перебили. Но главное — «глаз». «Глаз» — это точно инопланетное.
— Они люди. — Так решает Эван, когда я заканчиваю рассказ. — Наверняка работают с визитерами.
— Умоляю, не называй их визитерами.
Ненавижу, когда их так называют. Это стиль говорящих голов из ящика в пору Первой волны. Так их называли все ютьюберы, все, кто отписывался в Твиттере, и даже президент так их называл на новостных брифингах.
— А как мне их называть? — спрашивает Эван.
Он улыбается. У меня такое ощущение, что, если я захочу, он назовет их турнепсами.
— Мы с папой называли их иными, ну, чтобы было понятно: они не такие, как люди.
— Я про то же, — говорит очень серьезно Эван. — Просто очень сложно допустить, что они выглядят как мы.
Эван говорит как папа, когда тот разглагольствовал об инопланетянах. Сама не знаю, почему меня это начинает бесить.
— Вот здорово, да? Война на два фронта. Мы против них, и мы против нас и них.
Эван качает головой. Он словно сожалеет о чем-то.
— Люди не в первый раз переходят на другую сторону, когда становится ясно, кто победитель.
— То есть предатели вывезли из лагеря детей, потому что хотели стереть с лица земли всех людей, кроме тех, кому не исполнилось восемнадцати?
Эван только пожимает плечами.
— А ты как думаешь? — спрашивает он.
— Я думаю, что мы облажались по-крупному, когда люди с оружием решили помочь плохим парням.
— Может, я ошибаюсь, — говорит Эван, только я вижу, что он так не думает. — Может, эти визите… эти иные маскируются под людей, или, может, они даже какие-нибудь клоны…
Я согласно киваю. Нечто подобное я уже слышала, когда папа рассуждал о том, как могут выглядеть иные.
Вопрос не в том, что они не смогли это сделать, а в том, почему не стали этого делать. Мы знали об их существовании пять недель. Они знали о нас годы, может, сотни или даже тысячи лет. Достаточно времени, чтобы получить ДНК и вырастить столько наших копий, сколько потребуется. Есть вероятность, что их организмы не способны выжить в условиях нашей планеты. Помните «Войну миров»?
Может, из-за этого я сейчас злюсь? Эван совсем как Оливер Салливан. А Оливер Салливан умер, лежа в грязи у меня на глазах, когда мне хотелось только одного — отвести взгляд.
— Или они как киборги, терминаторы такие, — говорю я.
Это только наполовину шутка. Я вблизи видела одного мертвого, того, которого убила возле ямы с пеплом. Пульс у него не проверяла, но он точно был мертвым, и кровь с виду была настоящая.
От воспоминаний о лагере беженцев и о том, что там произошло, у меня всегда начинается ломка, вот и сейчас накрывает паника.
— Мы не можем здесь оставаться, — говорю я.
Эван смотрит так, будто у меня с головой плохо.
— То есть?
— Они нас найдут!
Я хватаю керосиновую лампу, срываю стеклянную колбу и дую на пляшущий язык огня. Огонь шипит, но не гаснет. Эван забирает у меня колбу и устанавливает ее обратно на основание лампы.
— Снаружи минус тридцать семь, до ближайшего жилища не одна миля, — говорит он. — Спалишь дом, и нам конец.
Нам конец? Это попытка пошутить? Но Эван не улыбается.
— Да и путешественница из тебя пока никакая. На поправку уйдет еще минимум три или четыре недели.
Три или четыре недели? Этот парень, версия мистера Брауни с рекламы полотенец, наверное, шутит? Свет в окнах и дым из трубы, да мы и три дня здесь не продержимся!
Эван улавливает градус моей паники.
— Хорошо. — Он вздыхает и гасит лампу.
Комната погружается в темноту. Я его не вижу, мне вообще ничего не видно. Но я чувствую его запах, он пахнет дымом и еще чем-то вроде детской присыпки. Проходит пара минут, и я чувствую, как он перемещается всего в нескольких дюймах от меня.
— Ты сказал, не одна миля? — спрашиваю я. — Черт, где же ты живешь?
— Это ферма нашей семьи. Миль шестьдесят от Цинциннати.
— А до Райт-Паттерсона сколько?
— Не знаю. Может, семьдесят, может, восемьдесят. А что?
— Я тебе говорила — они забрали моего младшего брата.
— Ты говорила, что они сказали, будто повезут его туда.
Наши голоса сплетаются друг с другом в кромешной темноте и снова отстраняются.
— Ну, я должна откуда-то начать, — говорю я.
— А если его там нет?
— Тогда я пойду еще куда-нибудь.
Я дала обещание. Если не исполню его, этот проклятый мишка никогда мне не простит.
А потом я чувствую запах дыхания Эвана. Шоколад. Шоколад! Мой рот наполняется слюной. Я ощущаю, как набухают слюнные железы. Уже несколько недель я не ела нормальную пищу, и что он мне принес? Какой-то жирный бульон из мяса неизвестного происхождения. Этот фермерский выкормыш на мне экономит.
— Но ты же понимаешь, что их много? — спрашивает он.
— А ты что предлагаешь?
Он не отвечает, поэтому я продолжаю:
— Ты веришь в Бога, Эван?
— Конечно верю.
