Погода портилась, явно решив сегодня занести нас снегом. С утра моему взводу, ответственному на этой территории, придется много снега «вертолетами» и лопатами убирать. «Вертолетами» мы называем гигантские железные совки с ручками, с которыми могли управиться только двое или один с хорошими физическими данными. Ложишься грудью на поперечную ручку так, что она упирается в подмышки и «вперед с песнями» играешь в бобслей, воображая себя бульдозером. С каждым шагом в твой скребок попадает все больше снега, и постепенно становится все тяжелей двигаться. Тогда переворачиваешь всю эту массу снега вместе со скребком на бок и продолжаешь. Позади «вертолета» остальные с лопатами закидывают остатки на образовавшиеся «правильные и уставные» сугробы периметра. Когда скребок врезается во что-то невидимое (камень, яма, выступ) под снегом, больно бьешься грудью о железо, как «при аварийной посадке», и материшься, потирая ушибленное место. Наверное, поэтому и назвали вертолетом…
Поднимут, наверное, пораньше, чтоб к завтраку все чисто было. Да и ладно, неважно. Я походил по этажу, подергал двери за ручки, проверил их недоступность. Сходил в туалет. Позвонил в роту, узнал, что нового произошло – ничего. Позевал. Покачался на стуле. И принялся читать журналы, уже открытые на самых пикантных страничках, где «самое интересное» заретушировано квадратиками и черными прямоугольниками. Чем хороши эти издания – их можно откуда угодно начинать читать, и все сразу понятно: «Его напряженный и могучий розовеющий ствол резко вошел в нее, и она застонала от сладости момента…» И кончается всегда все хорошо: «Судорога прошла через их взмыленные от пота тела, и они обмякли, растворившись в объятьях друг друга». Самый что ни на есть «хэпиэнд», лучше не придумаешь. Блин, так же хочу. И почему в самый разгар гормональной феерии, граничащей со сперматоксикозом моего молодого организма, я должен быть лишен плотских утех с представительницами противоположного пола и вместо этого «охранять» Родину? Единственное, что утешает - что в царской России срочная служба длилась 25 лет. С ума сойти можно! А у нас пока два года, да и то пытаются сократить из-за избытка «кришнаитов» и «вечных студентов»…
Прошло несколько часов. Погода не на шутку разбушевалась. Буран в темноте ночи нес полчища снежинок и раскачивал подвешенный к ветке дерева фонарь. Тот с жалобным скрипом метался из стороны в сторону и иногда гас от плохого контакта в проводах: скрип-скрип, скрип-скрип, скрип-скрип…
Наступила полночь. Ничего не произошло. Но в ту ночь я кое-что понял – мистика происходит позже совмещения больших и малых стрелок часов на цифре 12… В два часа одну минуту (помню, как смотрел на часы) зазвенел, разрывая тишину, дребезжащим звуком телефон. Я подумал, что звонит дежурный по части, и поднял трубку. Ту-у-у-у, – раздался длинный гудок в глубине трубки. Странно. Но звук телефона продолжал разноситься эхом по этажу. Звук исходил от старого, в массивном пластмассовом корпусе желтого цвета телефона, висевшего на стене в нескольких шагах. Его не использовали уже очень давно из-за неисправности (при мне он точно не работал), но его почему-то не убирали отсюда. Трубка подпрыгивала, дребезжа на рожке, и приземлялась на место.
Дилинь-дилинь… Дилинь-дилинь… В человеке есть две силы, толкающие его вперед. Первая – страх, а вторая – любопытство. И эти две силы толкали меня в спину одновременно… Ладони взмокли, спина покрылась потом, дыхание участилось, сердце стучало, как после двух километров кросса. Я подошел, потрогал оборванный провод, торчащий из аппарата в никуда, и снял трубку. Наступила тишина… Стих звон… Я медленно, как будто оттягивая момент, поднес ее к своему уху. И услышал механический треск, как от помех приемника, когда ловишь волну, а ее в этом диапазоне нет. Сквозь этот шум раздавались непонятные всхлипывания и причитания. Кто-то плакал и просил тихо, словно шепотом, чтобы кто-нибудь рядом стоящий не услышал: «Помогите… кто-нибудь… помогите… меня убьют…» И снова – хнык-хнык (звук, похожий на всхлипывания).
Я стоял у нерабочего телефона, одной рукой крутил торчащие из него оборванные провода и съеживался от холода, проникающего глубоко ко мне в душу и тело. Казалось, я сейчас не смогу вздохнуть от ледяного комка, застрявшего в моей груди. Усилием воли я отдернул ухо от трубки и повесил ее на место. В моей голове быстро-быстро пробежала мысль: «Есть люди, которые от испуга бледнеют. Их кровь оттекает от головы, и они входят в ступор. А есть такие, которые краснеют. Их лица наливаются кровью, и они начинают молниеносно действовать. Я холодный, потому что такой, как первые?» Я посмотрел на свои бледные руки с синими прожилками и выдохнул из себя ледяного «ежа», колющего мое горло. Было ощущение, словно меня легонько ударили в кадык.
