Быстрым шагом выскакиваю из дома и еду обратно. Пытаюсь не опоздать. Но все равно опаздываю. Слишком много завязок на транспорт. Те, кто опоздал, после полуночи драят унитазы красным кирпичом. И теперь, драя унитаз в час ночи, думаю: «НА КОЙ ХРЕН мне такое увольнение? Сплошные нервы. Дома меня не ждут. Единственная, кого я рад видеть, это сестренка. А так я никому не нужен. А если мне будет все равно? Если будет наплевать на это увольнение, тогда меня никто и огорчить не сможет. Если у меня ничего нет, значит и отнять нечего. Больше никто из этих скотов-офицеров не получит удовлетворения от ощущения власти надо мной. Пиши-пиши в свой блокнот, мудак херов. Моей жизни не хватит все это отработать. Отстоять все наряды, которые ты плюсуешь в столбик. А потому – ПЛЕВАТЬ!»
В этот же промежуток своей жизни я сделал наколку. Я наколол лицо своего второго Я на правое плечо. Его звали «S-а». Это череп с выпирающими клыками и хищным оскалом. Позади него колыхающийся огонь, получившийся немного похожим на ирокез. Он по книге означал «Ангел АДА» - была такая банда байкеров в Америке. Мои мысли: байк – это мотоцикл. Мотоцикл – это свобода. Свобода – это счастье. Я – внутренне свободный и счастливый.
Пока мне кололи ее несколько часов самодельной машинкой в гладилке, я прокусил от боли две пилотки. Машинка состояла из моторчика от электробритвы, резинок и заточенной гитарной струны. Поскольку длина струны была не отрегулирована, то она врезалась под кожу гораздо глубже необходимого, в самую мякоть мышцы. Поэтому и было больно. Но я считал, что боль при подобных ритуалах дает больше смысла и энергетики этому символу. Она олицетворяла независимость, агрессивность. Она придавала сил моему духу и телу. Я был первым в своей роте, кто сделал себе тату. И, по моему, единственным, кто вдумался в силу и энергетику рисунка, навсегда ставшему частью меня. Остальные рисовали волнистые переплетающиеся линии, носящие название «кельтские узоры». Они стали модными после показа фильма «От заката до рассвета», в котором герой до самого края лица был украшен таким черным графическим огнем, выступающим из-под кожи.
Я же просто подчеркивал свою отрешенность от всех правил. Я был отречен от своей семьи. От нормальной жизни. Я не познал школьного выпускного. Я не могу, закрывая глаза в сладком прищуре, вспоминать школьную любовь, потому что ее не было. Я был нещадно кинут в струю жизни. Жестко. Больно. Холодно. Никакой любви. Потому что на нее у тебя не остается времени. У тебя есть время только на секс. Но если быть до конца откровенным, то курсантам достаются в основном очень страшные и очень глупые девушки. Они наливают курсантам водку с пивом. Кормят их пирожками. Позволяют почувствовать себя человеком в их обществе, терпя от них грубость и лелея их пока еще мелкое ЭГО. Но это лишь то, чему их научили мамы, которые свою жизнь прожили вот так, как и моя мать, терпя всякую херню от мужа и считая, что так и должно быть. Жертвенная любовь, любовь из жалости – ненастоящая любовь.
А курсанты не имели возможностей (финансовых, социальных, временных) на полноценный выбор партнерш (были, по-моему, и вправду настоящие чувства, но я говорю о большинстве случаев). Курсанты, которые моются раз в неделю и таскают уставные черные трусы. Которые начинают понимать обреченность и катастрофичность ситуации. Ведь вся ловушка в том, что за тебя на службе все время кто-нибудь решает. Все время кто-то говорит, что тебе делать и как. Твоя инициатива наказывается начальством. Постепенно мозг атрофируется за ненадобностью, и курсант начинает мыслить инстинктивно. Хочу есть. Хочу пить. Хочу спать. Хочу секса… (Это же будущие офицеры).
