– Значит, это правда?
– Ни о чем не волнуйся, у нас все под контролем.
– Тогда зачем вы – они – отменили первую исповедь?
– Нужно время, чтобы со всем разобраться. Но, думаю, скоро все будет. Еще пару-тройку дней потерпи.
– Угу.
Чендлер не различил в дочкином голосе ни радости, ни разочарования, однако тему решил развить:
– Хочешь, порепетируем?
– Не надо. Я все выучила.
– Помнишь, что надо говорить?
– Да.
– Уже знаешь, в каких грехах будешь сознаваться?
Сара кивнула.
– В каких?
– Не скажу, ты что! – Она потрясенно выпучила глаза.
Чендлер притворился встревоженным.
– Все настолько плохо? Мне вызвать Джима или Таню, чтобы записали признание?
– Не-е-ет! – протянула Сара сквозь смех.
– Тогда почему не хочешь говорить?
– Это секрет, – сказала она, потом подняла на Чендлера свои крупные карие глаза. – А давай ты расскажешь, в чем исповедовался в первый раз. Тогда и я расскажу.
Чендлер замялся. Он не помнил, в чем тогда нагрешил. Наверняка какая-нибудь ерунда, но для него, одиннадцатилетнего, это было чем-то серьезным. Случись ему исповедоваться сейчас, он бы не раздумывал. Он бы просил прощения у тех, кого подвел. У Тери… У Сары… У Джаспера… У Мартина.
Чендлер коснулся губами дочкиного лба. Она отмахнулась и сказала, что хочет спать.
Родители все еще сидели в гостиной и смотрели какое-то игровое шоу (Чендлер не помнил, на что мама подсела в последнее время): музыка, свет, возбужденные игроки. Вся семья в сборе, и все хорошо.
Тут в дверь постучали.
– Сиди, – сказал Чендлер, увидев, как мама пытается выбраться с дивана, и пошел открывать сам. Не зря.
На крыльце, обхватив столб, стоял потасканный Митч. Давешний костюм криво сидел на плечах, как потерявшие равновесие весы правосудия, мятая рубашка торчала из брюк.
– Эй, Митч, ты чего тут забыл?
– Во, Митч! – Тот взмахнул полупустой и – судя по форме и толщине стекла – очень дорогой бутылкой с темным содержимым, скорее всего бурбоном. – Не «инспектор», нет?
– Чего надо?
– Вот, принес выпить. В качестве извинения.
Он говорил громко. Был пьян, хоть и пытался это скрывать – правда, безуспешно.
– Извинения? За что?
Вообще Чендлер был бы не прочь вспомнить старые деньки – в юности они частенько выпивали здесь, на крыльце, – однако нынешнее поведение Митча выглядело издевательством над прошлым.
– Мы как-то с тобой не поладили.
Чендлер вздохнул.
– Послушай, Митч, мне, конечно, приятно, но уже поздно, а я и так мало времени провожу с детьми. Только тебя пьяного тут не хватало.
– Я не пьян! – повысил голос Митч.
Чендлер прикрыл за собой дверь.
– Слушай, иди отсюда, а? У меня – у нас – завтра дела. Джасперу – вставать в школу, Саре – готовиться к первой исповеди. Мне – думать, как не дать бывшей жене увести моих детей.
Вышло грубовато, но Чендлеру понравилось.
– Да будет тебе! – развел руками Митч. – Тут же ничего личного.
– Как ничего личного?! – выпалил Чендлер и оглянулся через плечо, не подслушивает ли мать. – Как вы… когда вы придумали лишить меня моих детей?
Митч замотал головой, одновременно покачивая всем корпусом.
– Я тут ни при чем. Эта мысль пришла ей в голову еще до того, как мы сошлись.
– Все, Митч, уйди. Ты пьян.
Но Митч уходить не собирался.
– А знаешь почему? Потому что тут нечего делать. Она не хочет, чтобы дети выросли таким же быдлом, как и их папаша.
Чендлер зло посмотрел на бывшего друга.
– Давай, обзывайся. Я хотя бы веду себя как человек, а не паразитирую на чужом горе, лишь бы обо мне говорили.
– Господи, Чендлер, в каком веке ты живешь?! Сейчас нельзя избегать публичности. Пиар – это все. Ловишь преступников – про тебя пишут в газетах; про тебя пишут в газетах – тебе дают деньги. У меня был выбор: либо работать достойно, либо пустить все под откос. Я выбрал первое. – Он сощурился и покрепче вцепился в столб. – Ты что, завидуешь?
– Завидую?
– Да, тому, что я с Тери, а ты так и остался в одиночестве. Ничего, выбор тут небогатый, и на тебя какая-нибудь старая дева сыщется.
Митч посмеялся своей шутке, а у Чендлера кончилось терпение.
– Шел бы ты отсюда, Митч, или…
– Или что? – Митч оттолкнулся от столба, но без опоры его положение оказалось довольно шатким.
– Или случится что-нибудь, о чем мы оба пожалеем.
Митч спустился на выгоревший газон.
– Да, я уже жалею, что связался с тобой, – проговорил он. – Но я доведу дело до конца.
Резко развернувшись, он поплелся прочь в темноту.
На улицах городка стало одним психом больше.
