Мы поднялись. Из соседнего помещения вышли судьи во главе с печально известным Гороховым. За ним шли один человек в штатском, один в форме НКВД и молодая девушка, судебный секретарь.
Разбирательство проходило без государственного обвинителя, а у нас не было адвокатов. Но даже если бы у нас и было право на защиту, защищать нас не взялся бы ни один юрист. При сталинском режиме ни один юрист не решался защищать человека, обвиняемого по 58-й статье.
Мы снова сели. Судьи разместились на сцене за столом, покрытым красной тканью. Пока Горохов листал документы, я рассматривал его. Мы все его ненавидели. Еще когда он входил, я заметил, что он хромой. У него было маленькое, сухое тело и большой горб, лицо изборождено оспинами, левый глаз – стеклянный. Таким мне в детстве виделся Квазимодо.
Горохов что-то пробормотал, из чего следовало заключить, что разбирательство началось. Первым вызвали Йозефа, который на вопрос, признает ли он себя виновным, ответил: «Нет!»
Затем вызвали меня.
– Признаете ли вы себя виновным в контрреволюционной агитации среди заключенных лагеря Норильск?
– Это все домыслы НКВД. Ни я, ни мои друзья не являемся ни фашистами, ни контрреволюционерами, – ответил я.
Последним вызвали Гeopгa.
На вопрос Горохова, есть ли у него замечания по составу суда, он ответил:
– Я не признаю суд в таком составе, так как члены суда являются сотрудниками НКВД.
Горохов склонился налево, затем направо. Мы видели, что ему что-то шепчут, после этого он повернулся к нам:
– Суд отклоняет замечание.
Начался опрос свидетелей.
Сначала Горохов огласил содержание восьми листочков, на каждом из которых была отмечена причина неявки в суд того или иного свидетеля: болен, умер, переведен в лагерь, расположенный вне округа Норильского управления НКВД. Присутствовали лишь два свидетеля. Одним из них был Ларионов, подтвердивший все, сказанное им во время очной ставки.
– Как случилось, что вас после окончания срока выпустили из лагеря, – спросил я Ларионова, – в то время, как тысячи людей, также отбывшие свое наказание, освобождены не были?
Горохов меня прервал.
Второй свидетель заявил, что он сидел с Бергером в одной камере в тюрьме и слышал, как тот вел с другими заключенными контрреволюционные разговоры.
В качестве третьего свидетеля появился опоздавший Ерус. Горохов на скорую руку задал ему несколько вопросов. Ерус заявил, будто Йозеф говорил, что большинство осужденных за контрреволюционную деятельность ни в чем не виновно.
Первым с заключительным словом выступил Йозеф. Свидетелей он назвал агентами НКВД и доказал на фактах, что они за последние два года уже пять раз выступали на этом суде в качестве свидетелей по разным делам.
– Я запрещаю вам оскорблять свидетелей, – прервал его Горохов.
Йозеф говорил, что абсурдно его, еврея, обвинять в том, что он с нетерпением ждал победы Гитлера. НКВД должно бы быть известно, какая судьба ожидает евреев и коммунистов в случае победы Гитлера.
Я тоже произнес последнее слово.
Я говорил в основном о свидетелях, Ларионове и Рожанковском. Мне давали возможность говорить, хотя Горохов и мешал нетерпеливым постукиванием карандаша о стол. Но когда я начал доказывать, что не всякая критика режима является фашизмом, и подчеркнул, что в мире есть и другие мировоззрения, заметив для убедительности, что в союзных России странах господствует другой режим, Горохов меня прервал:
– Этого достаточно!
Он встал, за ним поднялись другие, и все вместе они покинули зал. Через полчаса суд вернулся и Горохов зачитал приговор.
Мы втроем были в равной степени признаны виновными в организации в лагере контрреволюционной группы и в распространении среди заключенных пораженческих настроений. По статье 58–10 и 58–11 мы были приговорены к десяти годам лагерей и пяти годам поражения в гражданских правах.
В конце Горохов сообщил, что мы имеем право обжаловать приговор в высшей инстанции.
Я простился с Йозефом и Георгом. Меня снова отправили в IX лаготделение усиленного режима, а Йозеф и Георг вернулись в VII отделение.
Когда я вернулся в лагерь, дневальный сообщил мне, что меня несколько раз спрашивал Саша Вебер и просил передать, чтобы я сразу же зашел к нему. До ужина оставалось еще время, и я пошел в соседний барак, где жил Саша. Едва я появился в дверях, он побежал мне навстречу.
– Ну, чем все закончилось? – спросил он.
– Как видишь. К смерти меня не приговорили.
– Это главное. Время сотрет и остальное.
– Да, но десять лет я должен буду отсидеть.
Мы сели на нары. Саша припас для меня обед. Когда я с ним управился, Саша спросил:
– Неужели ты по-прежнему не веришь, что все изменится после победы над Германией?
– Пока Сталин у власти, миллионы людей и дальше будут заполнять советские тюрьмы и лагеря.
– Это лишь временная болезнь нового общества.
– Это не болезнь, это суть данной системы.
– В социалистическом государстве это может быть лишь временным явлением.
