Токарь налил шампунь на ладонь, смешал с водой и получившейся мятной слизью обмазал все тело. Покончив с мытьем, долго стоял неподвижно, подставив под воду затылок, отрешенно разглядывал сливное отверстие душевой кабины. Теплая вода распаляла, но не успокаивала. Токарь крутанул вентили в разные стороны, перекрыв горячую воду и пустив холодную.
Так-то лучше.
Водопроводный ливень заколотил, пощипывая прохладой, по монохромным куполам вымышленных
Холодный дождь понизил температуру бурлящей крови до нормальной. Возбуждение спало вместе с эрекцией и злобой. Можно было выходить.
Токарь вытер полотенцем только лицо и руки. Остальное высушит проклятое солнце. Зачем помогать ему, лишать себя нескольких минут наслаждения свежестью. Не надев трусов, он влез в брюки, собрал остальные вещи, и уже открывая дверь, остановился перед запотевшим зеркалом.
Церкви на его груди больше десяти лет; фольклорная рептилия вгрызлась в ногу еще до того, как он получил аттестат зрелости; звезды, Иисус, колючая проволока – Токарь уже и не помнил, как давно они появились. Но ни разу, ни единой мыслью не приходило ему на ум стесняться их. До этой минуты.
В комнату он вернулся в футболке.
К вечеру утихла жара. С заходом солнца заморосил уже ненужный мелкий дождь.
К тому времени Токарь спустился вниз, заказал ужин в номер; за пятнадцать минут, что его готовили, успел послать подальше местную проститутку, поинтересоваться у администратора, обслуживают ли они шалаву – в смысле обедов – из отдельной посуды или же из общей, намеками подтолкнуть того к правильному ответу и рассказать анекдот про пидораса и колбасу, после чего, прихватив водку, вернулся в номер.
До середины «Немирова» ужин протекал в комфортной тишине. Домашним уютом позвякивали столовые приборы.
Пара неотвратимо хмелела. Потекли истории.
– Ну и прикинь, – размахивал Токарь сигаретой не хуже темпераментных испанцев, – нам уебывать надо, а Кислого, ишака бухарского, эта дурбола разгонять начинает потихоньку. Я на него смотрю, ну вроде норм пока. Спрашиваю: «Ты как?» «Порядок», – говорит. Ну хер с тобой, думаю. А мусора уже на пятки наступают, еще немного, и пиздец. Короче, улепетываем дворами. И вдруг этот, сука, идиот – Кислый – останавливается посреди улицы и кричит нам с Винстоном: «Пацаны! Стойте!» Мы по тормозам. Оборачиваемся, смотрим на него. А он стоит и пальцем в стену дома тычет. И улыбка такая дебильная-дебильная. Мы ему: «Хули ты замерз, индеец, бежим!» А Кислый все стоит, на стену показывает. Надо, говорит, через портал уходить, пока он не закрылся. Подходит к дому и упирается своей тупой башкой в стену. В рот мента ебать! Приплыли. Телепортировался, видимо. Легавые уже совсем близко! Ну че делать? Возиться с этим мудаком обдолбанным нет времени, всех повяжут. Ну кликнули его еще пару раз, а толку-то – стоит ебалом в кирпич и не шевелится. В общем, дернули без него. Сам виноват. Знал ведь, куда идет, что, может быть, на скоряках уканывать придется. На кой хрен так надо было ухуяриваться?! Он тех колес три штуки сожрал, когда с одного маму теряешь.
Токарь замолчал, чтобы проглотить стопку водки, и, морщась от спирта, замахал руками, словно не хотел, чтобы Нина перебила его на самом интересном месте рассказа. Но Нина и не собиралась. Она вообще слушала его вполуха, больше сосредоточенная на еде.
– А в аканцове, ха-ха-ха, нас все-таки скрутили, через три квартала, а этот, сука, гений конспирации оклемался и ушел себе спокойно домой! Как падлу менты не спалили, хуй его знает. Правда, тогда темень была, но все равно.
Закончив историю, Токарь погрузился в воспоминания.
– Да-а, – протянул он после некоторого времени, – ночка выдалась та еще. Там среди ментов Рембо один был. Пидор трехдырый открыл огонь на поражение. Одна пуля мне чуть скальп не срезала, вторая прошла в сантиметре от сердца. – При этих словах Нина взглянула на Токаря, будто увидела его впервые. – Рейнджер сраный. Но мы ведь не на Западе, у нас такие алавердесы не канают. Я, когда оклемался, такую
А Нина задумчиво протянула:
– Ты мог бы погибнуть в тот раз.
Интонация в ее голосе была прозрачней родниковой воды. Токарь услышал сожаление. Оно и понятно: девочка сожалела о нелегкой судьбе своего милого.
Чиркнула «Зиппо». Комната заполнилась табачным дымом.
– Мог, – глубоко затянувшись, сказал Токарь. – Хотя… ты знаешь, порой сдохнуть не так-то просто, как кажется. Я знал одного петушка…
Он стушевался. Куда его понесло! Не с корешами в пивнушке сидел.
– Ты чего замолчал?
