– Рокового часа, черт побери! В префектуре говорят, что казнь состоится послезавтра.
– Тем лучше, тем лучше, – сказал Люпен. – Яснее ясного, что он не сбежал.
Он отказывался понимать и даже искать разгадку, предчувствуя, что вскоре истина откроется ему целиком. Оставалось лишь подготовить план, чтобы враг угодил в ловушку.
«Либо чтобы я сам туда угодил», – со смехом подумал он.
Люпен был очень весел, ни о чем не заботился, и никогда еще битва не сулила ему лучших шансов на удачу.
Из замка слуга принес ему телеграмму, которую он велел Дудвилю послать себе и которую почтальон только что доставил. Он распечатал ее и положил в карман.
Незадолго до полудня Люпен встретил на аллее Пьера Ледюка и без всяких околичностей сказал ему:
– Я искал тебя… Все очень серьезно… Ты должен ответить мне со всей откровенностью. С тех пор, как ты в замке, тебе не доводилось видеть какого-нибудь мужчину, помимо немецких слуг, которых я сюда поместил?
– Нет.
– Подумай хорошенько. Речь не о каком-то посетителе. Я говорю о мужчине, который прячется, присутствие которого ты мог бы заметить, мало того, присутствие которого ты мог бы ощутить по какому-либо признаку, впечатлению.
– Нет… А вы предполагаете?..
– Да. Кто-то прячется здесь… кто-то тут бродит… Где? И кто? И с какой целью? Я не знаю… но узнаю. У меня уже есть косвенные доказательства. Ты, со своей стороны, будь настороже… следи… А главное, ни слова госпоже Кессельбах… Не стоит ее волновать…
И он ушел.
Пьер Ледюк, озадаченный, потрясенный, продолжил путь к замку.
На лужайке он увидел синий листок и подобрал его. То была телеграмма, не скомканная, как выброшенная бумага, но аккуратно сложенная – очевидно, потерянная.
Она была адресована господину Мони, такое имя носил Люпен в Брюггене. В ней были следующие слова:
– Превосходно! – сказал себе Люпен, следивший из ближайших зарослей за действиями Пьера Ледюка. – Превосходно! Не пройдет и двух минут, как этот молодой идиот покажет телеграмму Долорес и расскажет ей обо всех моих опасениях. Они проговорят об этом весь день, и
Напевая, он удалился.
«Этим вечером… этим вечером… потанцуем… Этим вечером… Какой вальс, друзья мои! Кровавый вальс под музыку маленького никелированного кинжала… Наконец-то мы посмеемся».
У входа в шале он позвал Октава, поднялся в свою комнату, бросился на кровать и сказал шоферу:
– Садись здесь, Октав, и не спи. Твой хозяин будет отдыхать. Позаботься о нем, верный слуга.
И он заснул крепким сном.
– Как Наполеон утром перед Аустерлицким сражением, – молвил он, пробудившись.
Было уже время ужина. Люпен плотно поел, потом, раскуривая сигарету, осмотрел свое оружие, перезарядил револьверы.
– «Порох сухой и шпага острая», как говорил мой приятель кайзер… Октав!
Прибежал Октав.
– Ступай ужинать в замок вместе со слугами. Сообщи, что ты едешь этой ночью в Париж на автомобиле.
– С вами, патрон?
– Нет, один. И как только закончится трапеза, ты действительно уедешь у всех на виду.
– Но в Париж я не поеду?
– Нет, ты будешь ждать на дороге за пределами парка, на расстоянии километра… пока я не приду. Это случится не скоро.
Он выкурил еще одну сигарету, прогулялся, прошел мимо замка, увидел свет в апартаментах Долорес, потом вернулся в шале.
Там он взял книгу. Это были «Сравнительные жизнеописания» знаменитых людей.
– Недостает одного, причем самого знаменитого, – заметил он. – Но будущее не за горами. Оно все расставит по своим местам. И рано или поздно я получу своего Плутарха.
Он прочитал «Жизнеописание Цезаря» и оставил на полях несколько заметок.
В половине двенадцатого он поднялся наверх.
Наклонившись, Люпен вглядывался через открытое окно в бескрайность ночи, ясной и звонкой, трепещущей от невнятных звуков. На губах его ожили воспоминания, воспоминания о любовных фразах, которые он читал или произносил, и несколько раз он назвал имя Долорес с пылкостью юноши, который едва осмеливается доверить безмолвию имя своей возлюбленной.
– Пора, – сказал он, – приготовимся.
Он оставил окно приоткрытым, отодвинул преграждавший путь круглый столик и положил под подушку свое оружие. Потом спокойно, без малейшего волнения лег на кровать полностью одетый и задул свечу.
Это произошло немедленно. Как только его окутала тьма, подступил страх.
– Черт побери! – воскликнул Люпен.
Соскочив с кровати, он взял свое оружие и выбросил его в коридор.
– Мои руки, только мои руки! Нет ничего надежнее кольца моих рук!
Он лег. Снова мрак и молчание. И снова страх, затаенный, неотступный, всепоглощающий…
Двенадцать ударов на часах в деревне.
