«Город, город! под тобой и земля не похожа на землю… Убил, утрамбовал ее сатана чугунным копытом, укатал железной спиной, катаясь по ней, как катается лошадь по лугу в мыти… Оттого выросли на ней каменные корабли, оттого она и вытянула в небо несгибаемые ни в грозу, ни в бурю красные пальцы окраин — высокие, выше всяких церквей и соборов, фабричные трубы… От того-то и прыгает по этой земле человек… вечно спешит он, не знает он покоя, не ведает тишины, уединенья не знает даже в ночи… спит городской человек, грезя и бредя во сне недоделанными делами, то ли молот держа в усталых руках, то ли холодный рычаг от бездушной машины…»
Проклиная город, Клычков вздыхал по старой Руси, которая могла низать слова, как жемчуг; Русь — хохотунья, игрунья, певунья, плясунья, статная, ладная, ненаглядная красавица Русь…
Конечно, Клычков идеализировал старую Русь и был не прав, восставая против машин и цивилизации. Вот стихотворение, датированное сначала 1914 годом, а потом дополненное 1927-м.
За несговорчивость и упертость в крестьянских вопросах Клычкова, Клюева, Есенина, Орешина и других поэтов нещадно критиковали и травили, называли «мужикопоклонниками» и «деревнелюбами». Критика была зубодробительной. Журнал «На подъеме» (1929) в одном из номеров уведомил читателей, что «старые реакционные писатели типа Клычкова и Клюева к крестьянским писателям Советского Союза не имеют никакого отношения». Александр Фадеев пошел дальше и назвал Клычкова «классовым врагом». Клычков сделался хрестоматийным «реакционером». И уже молодому поэту Павлу Васильеву, ерничая, советовали:
«Мое впечатление: Клычков никогда не был в душе ни мракобесом, ни контрреволюционером, — писала в дневнике его вторая жена и верный друг Варвара Горбачева, соединившая с ним судьбу в 1930 году. — Был плоть от плоти русского народа. Жил в туманной сказке, а не в политике, в которую его насильно вовлекли критики, делая из него кулацкое пугало. Погиб напрасно, погубив свой могучий стихийный талант. Как он говорил: „Попал под колесо истории“. Как художник не высказался и не раскрылся. „Замыслов у меня — на триста лет“. „Писать — некогда“. Боже мой, мне ли не знать, какие у него были возможности! Вот подлинная трагедия».
Клычков понимал, куда все катится:
Это написано в середине 30-х годов. И тогда же:
Никакой творческой свободы для «кулацкого писателя» не было, и пришлось Клычкову в поисках заработка заниматься переводами — с киргизского, с марийского…
В понедельник 31 июля 1937 года за Сергеем Клычковым пришли. Вот что вспоминала жена: «Я повела их в комнату Сергея Антоновича. Он зажег свечу, прочитал ордер на арест и обыск… и так и остался сидеть в белом ночном белье, босой, опустив голову в раздумье. Очень он мне запоминался в этой склоненной позе, смуглый, очень худой, высокий, с темными волосами, остриженными в кружок. В неровном, слабом свете оплывающей свечи было в нем самом что-то такое пронзительно-трогательное, неизбывно-русское, непоправимое… Хотелось кричать от боли…»
Клычкова обвинили в том, что он является членом антисоветской организации «Трудовая крестьянская партия» и имел связь со Львом Каменевым. Приговор: десять лет без права переписки. Это означало: расстрел. Жена Клычкова написала отчаянное письмо «дорогому Иосифу Виссарионовичу» и поставила вопрос: «Так ли нужна его (Клычкова) гибель для торжествующей и победной революции?..»
Вместо ответа последовал расстрел. Условная дата роковой развязки: 8 октября. Где расстреляли 48-летнего Сергея Клычкова, точно неизвестно. Посмертная реабилитация поэта произошла в 1956 году. С 1985 года вновь стали выходить книги.
Свое стихотворение «Предчувствие» в 1917 году закончил Клычков такими строчками:
