Первое и главное философское обвинение Богданова — «идеализм». Для доказательства справедливости этого обвинения обыкновенно используются с теми или другими модификациями старые полемические статьи Плеханова. Но ведь Плеханов разоблачал идеалистическую сущность эмпириомонизма. Принципы же всеобщей организационной науки с философией эмпириомонизма нисколько не связаны; их применимость ничуть не зависит от того, по какой схеме «вещь в себе» воздействует на нас: по эмпириомонистической, по Плехановской, или по какой-нибудь еще, — ибо тектология имеет дело только с фактами опыта и совершенно не интересуется вещами в себе.
Далее, за последние годы особенно часто упрекают Богданова в том, что его мировоззрение механистично, а не диалектично. Прежде всего, это фактически неверно. Основным признаком «диалектичности» считается у нас, как известно, признание специфических для разных областей бытия качеств, не сводимых к количеству. Но фундамент тектологии — идея организации — как раз и есть признание таких качеств. При этом с Богдановской точки зрения сама механика не «механистична», а диалектична, ибо и в сфере самых простых механических явлений процесса организации и дезорганизации присущи такие же качественные характеристики, как в сфере сложнейших явлений индивидуальной или социальной жизни. С особенной отчетливостью диалектичность тектологии выступает в учении о кризисах, имеющих по Богданову опять-таки универсальную значимость.
Но если бы даже упрек в механистичности и был справедлив, он был бы недостаточен для дискредитирования тектологических, как и всяких вообще оперативно-научных построений. Богданов неоднократно подчеркивает, что понятия организационной науки имеют целью не «объяснять» явления, а вооружить человека для практической борьбы, помочь ему «овладеть» природой. Это существенная разница.
Пассивно объясняющая функция познания состоит в том, что новые факты подводятся под старые, привычные и почему-либо санкционированные общие понятия; это дает успокоение уму и облегчает ему чисто теоретическую ориентировку, но само по себе еще не увеличивает практической власти человека над природой. Для этой последней цели нужны более совершенные познавательные инструменты, дающие не только качественное описание, но и количественное измерение, и кроме того, позволяющие заранее вычислять наступление изучаемого события, или по произволу вызывать его. Если орудие, удовлетворительно выполняющее эту практическую задачу, по своей форме не соответствует установленному и санкционированному какой либо «философской» теорией образцу, например, кажется диалектику механистичным, то простой констатации этого факта еще недостаточно для критического уничтожения несимпатичного научного построения. Критик должен придумать на место не нравящейся ему механистической конструкции такую диалектическую, которая выполняла бы познавательно оперативную работу первой и притом не хуже, а лучше. Только тогда критик может надеяться на успех своего выступления. Что же касается тех отвлеченно философских нотаций, которые у нас принято преподносить людям науки под видом критики, то они заслуживают лишь улыбки сострадания.
Для оценки научного наследства, завещанного нам А. Богдановым, еще не наступило время. Что наследство это огромно, ясно уже и сейчас для всякого беспристрастного человека. Это признают и наиболее вдумчивые теоретические противники Богданова. В своем слове, произнесенном над гробом Богданова, Н. И. Бухарин, ничуть не затушевывая своих разногласий с покойным, подчеркнул, что коммунисты еще долго и многому будут у него учиться.
Закончим и мы свою статью пожеланием, чтобы идеи Богданова пробудили как в среде сторонников, так и в среде критиков, ту серьезную и глубокую работу научной мысли, без которой невозможно ни достойно продолжать работу Богданова, ни внести в нее обоснованные поправки.
