Димка, не моргая, глядит на меня.
— Значит, всё-таки Игорь, — я прикусываю губу. «Опять он меня подставил…»
— Саш, мы до последнего момента подводки готовили под чиновников, а не под квалифицированного врача. Никто до последней минуты не знал, что Сечин придёт на передачу. А когда это выяснилось, то переделывать что-то было уже поздно, — пытается вразумить меня Димка. — Саш, никто не виноват.
— Да. Безусловно. — Оценив бледное, но решительное лицо Димки, который никогда никого не сдавал, одним движением тушу «бычок» о железную петлю двери и щелчком отправляю окурок в стоящую рядом коробку, исполняющую роль мусорницы. Разворачиваюсь к нише лифтов, спрятанной в конце холла, делаю шаг вперед, когда слышу позади покаянное:
— Саш, ну честно, прости...
Помедлив, бросаю из-за плеча:
— Ладно. Но будешь должен.
— Не вопрос! — повеселевший Димка, радуясь, что он так легко отделался, берётся за ручку двери, собираясь вернуться в студию, но спохватывается: — Саш, а что Лиде сказать, если она будет тебя искать?
— Скажи, я домой поехала.
— А телефон?
— Выбросила.
Димка фыркает и, кивнув, исчезает за дверью. Я на ходу достаю мобильный и, недолго думая, блокирую в нём Игоря, а заодно и Лиду. Почти на сбавляя шага, листаю последние вызовы, нахожу нужный, нажимаю на кнопку и прикладываю телефон к уху.
— Да, Саш, — на пятом гудке жизнерадостно чирикает Ритка.
— Где он? — не тратя время на сантименты, интересуюсь я.
— Кто?
— Сечин.
— А он в гримёрке у Алика.
Пауза.
— С ума сошла? — Я замираю с приподнятой в воздухе ногой.
— Ну, вообще-то, он сам туда попросился, — ухмыляется Ритка.
— Зачем, о Господи? — Приваливаюсь к кирпичной стене напротив шахты лифта. Сообразив, что я тут вообще делаю, тяну вперед руку и нажимаю на кнопку лифта с вырезанным значком «вверх».
— Он сказал, что грим хочет смыть.
— А-а…
«Непрошибаемый», — приходят мне на память слова, сказанные Риткой о Сечине.
«Непрошибаемый, значит? Ну ничего, — кровожадно думаю я, — значит, придётся его «прошибить».
— Всё, сейчас буду.
Нажав на отбой, сую телефон в портмоне, портмоне — под мышку. Где-то в шахте, внизу подо мной, уже гремит поднимающаяся вверх коробка. Остановившись на моём этаже, лифт пару раз звучно вздрагивает и с треском распахивает передо мной две железные створки. Шагаю в кабину, пахнущую старым мокрым линолеумом, киваю ехавшей в лифте изумлённой уборщице, укомплектованной синим халатом, шваброй и ведром с грязной водой:
— Здрасьте.
Пожилая женщина, озадаченно оглядев мой студийный костюм, едва слышно здоровается и на всякий случай отступает подальше. Я бью костяшкой пальца по круглой кнопке с выведенной на ней «шестёркой». Пара секунд полёта вверх, и лифт выпускает меня в очередной коридор.
Вообще-то я много раз слышала, что для непосвященных фраза «коридоры «Останкино» звучит благоговейно, но на деле хорошего мало: телецентр на девяносто процентов состоит из рабочих цехов, а по коридорам можно блуждать бесконечно. Меня, сколько я себя помню, всегда очень занимал один вопрос: а в телецентре хоть у кого-нибудь есть общая схема всех коридоров, лестниц, подсобок, закоулков, студий и кабинетов? Я, например, предпочитаю ходить по «Останкино», избегая малоизученных троп. А вот Марго и Димка, пожалуй, два известных мне человека, кто в «Останкино» ориентируется так же хорошо, как у себя дома.
Стоя в холле, у лифта, пытаюсь сообразить, где находится гримёрка Алика. Вспомнив, что это помещение граничит с мужским туалетом, отправляюсь на поиски, разглядывая однотипные закрытые двери. А вот и «заветная», нужная мне дверь, на которой чьей-то заботливой рукой приклеен на скотч перевернутый треугольник. Покрутив головой, замечаю в паре метров от неё другую дверь с латунной табличкой: «Гримуборная».
Пользуясь тем, что в коридоре сейчас никого нет, набираю в лёгкие воздух. Делаю один большой вдох и один хороший выдох. Через секунду, уже вальяжно помахивая своим синеньким портмоне, направляюсь к двери и останавливаюсь перед ней. Вообще-то, перед тем, как входить в комнату, следует постучать, но еще не остывшие воспоминания о том, как Сечин неплохо «поимел» меня в студии, алчут возмездия, так что я исполняю одновременно сразу четыре вещи: стучу в дверь, спрашиваю: «Можно?», не дожидаясь ответа, распахиваю дверь и переступаю через порог. Увиденное заставляет меня окаменеть на месте.
И дело даже не в том, что предусмотрительной Ритки в гримёрке нет: на широком белом подоконнике, заставленном ароматическими свечками, обхватив руками тощенькие коленки, сидит заливисто хохочущий Алик и влюбленными глазами глядит на высокого стройного мужчину, который стоит в центре комнаты и энергично трёт мокрую голову полотенцем. На мужчине знакомые мне узкие чёрные брюки, белая рубашка с закатанными до локтя рукавами, ботинки из чёрной замши…
«Э-э… Сечин?!»
— Ой, Арсен Павлович, я не могу, — булькая от смеха, с трудом произносит Алик и вытирает глаза. — Ну, а дальше что было?
